Глава 1. Алиса
Она слушает Ранеток. На дворе двадцать пятый год, а она слушает Ранеток.
— И не только их! – смеётся Горский, листая чужой плейлист. – Тут и Меладзе, и Лазарев… Алис, признавайся, тебе на самом деле тридцать?
Алиса даже не смотрит в сторону Дениса. В своей ситуации она вообще ведёт себя слишком спокойно: её разблокированный телефон в руках самого громкого человека в классе, на её месте любой бы поднял шумиху. Попытался бы забрать телефон, не знаю, начал бы покрывать Горского всеми возможными оскорблениями. Или вообще разревелся бы.
Но Алиса не ревёт, не оскорбляет и не забирает телефон. Она просто сидит и слушает, как Горский беспощадно критикует её плейлист:
— Старьё, китайщина, опять старьё… Уитни Ху… Хоу… Как это вообще читается? Тьфу, даже смотреть не на что… Хотя… Боже, да у неё тут Пугачёва!
Класс тонет в новом взрыве хохота. Я тоже смеюсь, но смешит меня, скорее, то, что исполнителей Горский перечисляет, стоя на парте. В запале он не замечает, что парта шатается и, по ощущениям, рухнет к концу его монолога, если он продолжит в том же духе. Но друга я не останавливаю – иначе могло бы показаться, что мне вздумалось защищать Алису. Гляди, и меня бы тогда заставили плейлист показать. Хотя у меня там всё, как у всех – рэп, Цой, парочка песен «Дайте Танк(!)». Из «китайщины» только одна – японская песня, которая пару лет назад попадалась слишком часто. Всегда её переключаю.
— Да уж, — до Дениса, видимо, наконец доходит, что шоу на грани срыва, потому он соскакивает с парты. – Не телефон, а портал в прошлое. Эдак в поздние года СССР.
Тут он вдруг направляется к Алисиной парте.
— А если не только телефон? Ну-ка, Алис, что можно найти в рюкзаке советского школьника?
— Совсем обалдел?! – Алиса вдруг вскакивает и заряжает по присевшему у её рюкзака Горскому ногой. Сильно так заряжает, так, что Денис, скривившись от боли, падает головой прямо на рюкзак сидевшего впереди Савельева. Тот, впрочем, и ухом не ведёт – дрыхнет прямо на парте, совершенно наплевав на происходящее. Интересно, как он вообще пришёл к тому, чтобы стать старостой?
— Обалдели тут только те… — говорит наконец Денис, потирая место удара. Видимо, фингал под его глазом не заставит себя долго ждать. – Только те, кто за шутки дерётся. Повезло тебе, что ты девчонка, — После недолгого молчания он с ухмылкой добавил. – Значит, что-то всё-таки…
Договорить Горский не успевает – со звонком в класс врывается физица, видит картину и начинает орать, что мы дегенераты и совсем оборзели, что у нас через год экзамены, а ведём себя, как дети малые. Мы сидим, не особо слушая – будто бы мы не слышим то же самое ежедневно на практически каждом из семи уроков. Словом, начинается самая обыкновенная физика.
***
— Видел, как забоялась? – Денис смеётся так, что мне приходится шикать, чтобы в пустой коридор не выглянули учителя.
Грязь от Алисиного ботинка мы уже смыли, но царапины и фингал под глазом не вышло убрать даже выпрошенным у знакомой старшеклассницы тональником. Увидев последствия ссоры, физрук решил не задавать вопросов, и хотел было посадить Горского на скамейку, но вовремя вспомнил об одном случае двухлетней давности и предпочёл отправить его со мной в библиотеку. Вернее, так мы ему сказали — у библиотекарши маразм, она лет семь не запоминает, кто там к ним наведывался. Из-за спины у меня освобождение и во время урока мне разрешают быть где угодно, лишь бы в школе. Чтобы было меньше вопросов, говорю, что в библиотеке, а на деле — просто шляюсь по этажам, иногда бегая от одной особо злющей уборщицы. Так мы с Горским и оказались посреди пустующего коридора в учебное время.
— Денис, — я наконец решаюсь. — Это… правда было чутка перебором. Ну, по рюкзакам лазить…
— Думаешь, я бы правда залез? — вдруг Горский рассмеялся. — Будто оно мне надо… Да чего там интересного? Книжки, тетрадки, шпоры… Но если она так отреагировала, значит, точно что-то интересное, а?
— Значит, там то, что нам видеть не надо, — говорю с удивительной для себя смелостью. — А ты бы это рассказал всему классу.
Вдруг Горский замолкает. А потом вновь заливается хохотом, да таким, что одна учительница выходит, чтобы сделать нам замечание. Я успеваю затащить его за угол.
— Вот за что я тебя люблю, Башмачников, — отсмеявшись, заговорил Горский. — Ты честный. Не при всех, конечно… Но в лоб говоришь так, что ответить сложно. За Алиску не бойся, я ей ничего плохого не хотел, отцом клянусь.
Я с сомнением гляжу на товарища. Горского-старшего я никогда не видел, как не видел и Денис. Про ушедшего из семьи папашу он травит шутки класса так с четвёртого, явно не воспринимая его как человека достойного.
Увидев моё замешательство, Горский снова смеётся. И снова мне приходится его успокаивать, и снова из кабинетов выглядывают учителя и шикают на нас.
Глава 2. Брат
Раскатистый голос Сержа Танкяна доносится из окна моей квартиры и разносится по всей улице. Я замираю. В нашей семье «Систему» и всё такое слушают лишь брат Марк да дядя с его дочкой. Двое последних сейчас колесят по горам Италии, и у нас в квартире быть ну никак не могут. Других вариантов нет — видимо, Марку дали отгул.
Моему брату двадцать три года. За последние полтора года он сменил подработок так шесть. Может, больше — во всяком случае, я перестал считать после шестой. Кажется, работодатели пугались одного его внешнего вида — взлохмаченного, одетого во все рваное рослого парня. А может, их просто не устраивал его плейлист. Может, он сам ушел, потому что в его рюкзак тоже полез какой-нибудь местный Горский?
Я трясу головой, отгоняя абсурдные мысли, и захожу в подъезд. Поднимаясь по лестнице, я вдруг замечаю: кроме музыки, из нашей квартиры слышны ещё и крики. Причем кричит только мама — Марк, как обычно, спокоен, как вода в фонтане посреди парка за домом. Фонтан не работает уже несколько месяцев, никто, кроме птиц, воду не беспокоит.
— Совсем голову отшибло со своими барабанами! — слышу я, не успев даже ступить на порог. — Сначала гараж, потом волосы, а теперь… Вот вернется отец с работы, он эти каракули с кожей сорвёт!
Голоса (вернее, голос — Марк, наверное, по своему обыкновению лишь молча кивает) доносятся с кухни. Я тяжело вздыхаю, разуваюсь и иду на звук. За несколько месяцев отсутствия брат почти не изменился: все те же крашеные рыжие волосы, торчащие во все стороны, как у того пугала из сказки; нелепая футболка с кислотным граффити и рваными рукавами, штаны неопознанного цвета. Может, добавилось несколько подвесок или пирсингов в ушах, я не вглядываюсь. Смотрю я на руку. От предплечья до локтя тянется длинный чешуйчатый хвост, а на плече, широко раскрыв рот и обнажив зубы, яростно шипит змея. Татуировка выглядит свежей, кожа вокруг ещё розовеет.
— Явился, — хмуро бросает мама, явно расстроившись, что я слышал их спор. — Полюбуйся, что с собой сделал твой братец. Говорит, искусство!
Она выругалась. Марк смеётся и протягивает руку — ту самую, с татуировкой:
— Искусство — понятие обширное и растяжимое. Здорóво, мелочь! Вот ты сам как думаешь, это — искусство?
Я смотрю на Марка. Потом на маму. На змею. Татуировка красива — хоть и не шибко такое люблю, вижу, что рисунок профессиональный. Но так ли мне нужно ещё больше расстраивать маму?
— Змеи… Классные животные, — наконец говорю я. После чего ни к селу ни к городу добавляю. — Я про них проект на биологию делал.
Спустя пару секунд немой тишины Марк заливается смехом. Все ясно: он воспринял мои слова как принятие его стороны. Стоило догадаться, не впервой ведь.
— Хоть кто-то в этом доме имеет чувство стиля! — Марк зачем-то со всей дури бьёт ладонью по столу, после окидывает меня взглядом с головы до ног. — Только сам… — он прищуривается. — Впрочем, ты ж всё равно в школьной форме. Староста небось песочит, да?
Я киваю, решая умолчать о том, что Савельев сам сегодня был в ярко-голубой мастерке. Марк тоже об этом не расспрашивает. Вместо этого задает другой вопрос:
— Много на завтра задали? — и, не успел я прикинуть, сколько завтра уроков, хватает меня за руку. — Хотя, причина все равно уважительная. Одевайся, прокатимся.
— Это ещё куда? — возмущенно всплескивает руками мама.
— В одно кафе, тут через несколько улиц. К одному моему знакомому, ты его не знаешь.
— У него завтра проверочная по химии, между прочим! И что это за знакомый такой? Такое же размалёванное позорище? От которого, небось, скотомогильником за километр несёт, да? Маргиналы!
Мама ещё что-то говорит, но я уже не слышу — дверь закрылась, как только я вышел следом за Марком, попутно надевая толстовку прямо поверх рубашки.
Глава 3. Дядя Саша
Едем мы дольше, чем я думал — говоря про несколько улиц, Марк не уточнил, что «несколько» — понятие столь же растяжимое, сколько «искусство». Так что между двумя концами района тоже явно было несколько улиц.
Кафе называется странно: Ал-Икс-Икс. Во всяком случае, так я это прочёл. Ниже, на стеклянной двери, приклеена бумажка: «Виниловые пластинки продаже подлежат! Цена договорная». Я не сразу понимаю, о чем речь. Подумал, что кто-то из сотрудников решил отдать пару старых пластинок. Может, даже даром. Года четыре назад я узнал, что такое «меняльники», побывав на одном с лёгкой руки брата. Это такое мероприятие с множеством людей вроде моего брата и кучами хлама, где каждый обменивает свой хлам на более для себя полезный. Вроде я даже видел там пару пластинок. Одну я запомнил точно — аудиосказку про Чебурашку. Какова вероятность, что решивший отдать пластинки решил устроить что-то такое? Хотя, зачем тогда писать про цену?
Уже в помещении я понимаю, насколько недооценивал масштаб происходящего. Пластинки повсюду: у кассы, на полках, несколько даже свисают с высокого потолка на тонких нитях. Одна стена полностью заставлена пластинками и кассетами.
— Ты осваивайся, — говорит мне Марк. — А мне надо кое о чём переговорить с баристой. Шурик!
Последнее слово он кричит уже молодому парню за стойкой. У него на шее красуется волчья морда. Я вспоминаю слова мамы и невольно улыбаюсь. Пахнет тут, кстати, очень даже неплохо — старыми книгами, кофе и выпечкой. Хотя дышать трудновато: помещение совсем небольшое, а народу много: два парня явно не славянской национальности, при этом беседующих на почти чистом русском; две девушки, читавших какой-то сборник мифов один на двоих; парень с кошачьей переноской, откуда периодически высовывается черная когтистая лапа.
Я сажусь на стул и рассматриваю обложки. На столе тоже лежат несколько. Беру одну наугад — это оказывается сборник песен Нирваны. Нирвана… Кажется, у меня в плейлисте есть одна их песня. Самая популярная, «Смеллс лайк…»…что-то там. «Смеллс лайк Скотомогильник». Опять улыбаюсь. До чего всё-таки нелепое слово подобрала мама…
— Вот уж не думал, что «Нирвана» вызывает улыбку у молодежи по сей день, — вдруг над ухом раздается голос. — У тебя неплохой вкус, малец.
Обладатель голоса садится рядом со мной. Это бородатый дядька с копной дред, сплетенных в хвост. Одет даже более вычурно, чем Марк. Я хочу сказать ему, что такую музыку в действительности не очень-то люблю, но не нахожу подходящие слова. Ну и чёрт с ним — может, так даже лучше. Не буду расстраивать человека.
— И много сейчас таких? — спрашивает мой собеседник между тем. — Ну, фанатов винтажа среди молодого поколения?
— Вообще… — я безуспешно пытаюсь вспомнить хоть кого-то, но кроме Марка и дяди с дочкой на ум никто не приходит. Даже у Алисы в плейлисте, кажется, песен Нирваны не наблюдается — иначе бы Горский уж точно объявил. — Не особо. Я, по крайней мере, не встречал.
— Ну вот, — в голосе собеседника слышится разочарование. — А я уж надеялся… Впрочем, то, что ты не боишься выделяться, не может не радовать.
Я снова молчу, хотя могу сказать много. Алиска, Марк — они оба выделяются. И что в итоге? У одной с десяток головных болей под предводительством Горского, другой в двух шагах от того, чтобы прописаться в гараже.
— А если человеку плохо от того, что он выделяется? — наконец осторожно подаю голос, но собеседник перебивает:
— Не бывает так.
— В смысле — не бывает? Очень даже бывает. И засмеять ведь могут, и вообще…
— Смеяться за то, что человек живет жизнь так, как хочет — дурость. Выделяешься, не выделяешься… Солнце ведь всем светит одинаково.
— Финляндцы с вами не согласятся, — невесело усмехаюсь.
— Ты меня понял. — вдруг он задумался. — Я тоже сперва боялся, что засмеют. А потом увидел несколько тысяч подписей под петицией и понял, что уникальность-то нас тогда и спасла… — поняв, что я ничего не понимаю, он улыбается. — А, это старая история. Лет так десять назад на месте этого кафе хотели открыть новый филиал Макдональдса. А кафе пока существовало лишь год. Я не знал, что делать — меня поставили перед фактом, сказали собирать вещи. Но меня вовремя уговорил на петицию один мой хороший знакомый, который частенько тут бывал. Я ни на что не надеялся и сделал это, просто чтобы сделать хоть что-то, — он смеется. — Кто же знал, что за неделю подписей перевалит за несколько тысяч? Люди объясняли это тем, что макдаков тьмища, а такое кафе в нашем городе одно.
— И из-за этого кафе осталось?
— Как оказалось, да, — он усмехнулся. — Представляешь? Теперь понимаешь, как уникальность…
— Дядя Саша!! — не успел мой собеседник договорить, как его руку затряс подлетевший к нам Марк. — Как хорошо, что вы тут ещё работаете! У нас в гараже проигрыватель сломался… Гляньте, пожалуйста!
— Сейчас, сейчас, — смеётся дядя Саша, идя следом. Идет он чуть медленнее, чем Шурик и Марк, а когда расстояние между ними оказывается достаточным, чтобы конец нашего диалога не слышали, он в последний раз оборачивается. — А ещё, если бы люди не отличались друг от друга, никто бы проигрыватели не чинил. И сами проигрыватели не придумали бы — а кому придумывать, если мышление у всех одинаковое?
Снова бросив взгляд на парней, которые уже колдовали над проигрывателем, дядя Саша улыбается и идёт к ним. Я опять остаюсь один. В течение нашего разговора сменилось уже несколько песен. Сейчас кафе наполнил голос Майкла Джексона. Я окидываю взглядом помещение и тихо открываю Шазам.
Мы с Марком уходим через час — помимо проигрывателя он гордо несет две пластинки с группами, мне неизвестными. В машине он отдает мне свое добро и наказывает сидеть с ним аккуратно и не ломать. Одной рукой я придерживаю сокровища брата, а другой открываю телефон. Там уже сообщение от Горского — зовут в кино в субботу. Палец зависает над клавиатурой, когда я случайно замечаю сообщение в классном чате — Алиса просит скинуть домашнее задание. Никто не отвечает уже полтора часа.
«А Алиске с нами можно?» — пишу наконец и отправляю, стараясь не обращать внимания на тревогу.
«Мы в кино идём, а не на концерт Киркорова» — не заставляет себя долго ждать ответ Горского. Сразу после сообщения — стикер с Киркоровым, скорчившим смешную рожу.
«Разве людям, которым нравится старомодная музыка, не может нравиться нормальная?» — поняв, как это звучит, быстро меняю «нормальная» на «наша».
«Дурень ты, — и, прежде чем я успеваю испугаться окончательно, он добавляет. — Ладно. Если ты дружишь с лохами, сам лохом не становишься. Тащи свою Алиску».
Я выдыхаю и усмехаюсь. Всё-таки с другом мне на редкость повезло. Остается лишь надеяться, что остальные пацаны не будут глумиться. Закрыв чат с Горским, я с трудом нахожу фото дневника отличника Демибрадова и пересылаю Алисе. Она не в сети — что ж, зато будет время сформулировать мысль. Хотя чего там формулировать? Слов десять максимум. Выходит даже меньше.
Я нажимаю «отправить» и замечаю, что Алиса зашла в сеть.
