Январь, 1894
I
«Дорогой Фёдор Ильич».
Вера не должна была писать письмо и идти в парк. Она должна была вернуться к ужину и обсуждать новую главу, вышедшую в «Европе», с мамой и дядюшкой.
Но Вера уже писала.
«Простите мне мою нескромность. Позвольте ждать вас сегодня в парке напротив пруда ровно в пять часов.
Ваша Вера».
– Допиши «милая». «Ваша милая Вера», – посоветовал нетерпеливый голос из-за плеча.
– Аня!
Вера перевернула письмо и прижала рукой.
– Можешь не прятать. Я не буду смотреть.
– Ты и так уже все прочитала.
– Да, моя милая Вера, – нарочно меняя голос, пропела Аня.
Вера любила Аню. Как можно не любить человека, который восхищается снегом, читает романы и наблюдает за каждым твоим движением. Аня была, как младшая сестра, громкой, настоящей, просто другой. Её детская искренность сочеталась с плавным изяществом и светлым умом.
Вера восхищалась Аней: её способностью признавать правду и неумением притворяться. Аня смеялась на приемах Катерины Львовны, плакала над последней страницей книги, не разговарила с теми, с кем не хотела говорить. Она была честна. Честна перед самой собой.
– Если за этим томом стихов зайдет мужчина, я выйду за него! – в сердцах воскликнула Аня, прижимая к груди книгу.
– Твоё поведение несносно.
– Отчего же?
– Как ты можешь такое говорить?
– Мужчины так редко читают поэзию! Вера, вот твой князь. Он такой скучный! И ты хочешь спрятать свое прелестное письмо в его безвкусный роман.
– Полно, Аня!
Вера взяла со стола стопку книг и направилась к шкафу. Полки из темного дуба хранили тканевые корешки модных романов, научных трудов и светских повестей. Одна Вера понимала их порядок и не позволяла перепутаться историческому журналу с детективной историей.
Верин книжный магазин был единственным в городе. Он стоял на пересечении Каретного ряда и Литейного проспекта, недалеко от Летнего парка. Темно-зеленые буквы «Книжный магазинъ» смотрели на прохожих и проезжающие мимо повозки. Книги выглядывали в окна, любуясь снегом. Снег за окном всегда хорошо.
Иногда Вера сидела у окна и рассматривала людей, как книги на полках. Она смотрела и точно знала, кто пройдёт мимо, а кто потянет за ручку и войдет. Тогда Вера поздоровается и спросит про книги. Она могла сколько угодно говорить о книгах. Покупатель заберет свой заказ и поблагодарит. Возможно, он вернётся. Почти все возвращаются.
– Вера, Верочка, скажи, ты придёшь на ужин к Катерине Львовне во вторник? – с любопытством потребовала Аня.
– Она меня вчера пригласила. Мы совершенно случайно встретились у графа Макарова. Катерина Львовна была со всеми так добра и почтительна.
– Невозможно быть со всеми добрым и почтительным.
– Ах, Аннушка. Как много ты ещё не понимаешь.
Вера знала, что Аня бы и дальше выбирала «не понимать». А ещё – зимой любить снег, весной – цветы, летом – солнце, а осенью – опавшие листья.
– Говрят, на этом ужине будет сам Кораблев.
– Кто он такой?
– Как, Вера! Ты не знаешь? Все только о нем и говорят. Сонечка, племянница Катерины Львовны, мне рассказала, что этот Кораблев приехал с юга и ни разу ни с кем не говорил. А вчера на торговой площади я случайно услышала, что он живёт в старом поместье своего дяди. Никто даже имени его не знает!
– Аня, это же абсурд.
– Я тоже так думаю! Такой человек, как он, никогда бы не явился на ужин, где будет все светское общество. Но я бы хотела взглянуть на него, хотя бы одним глазком. Ведь я никогда не была на юге… А ещё придёт твой князь, – опережая вздох Веры, добавила Аня.
– Он не мой.
– Но как же письмо?
Вера аккуратно сложила лист пополам и разгладила рукой. Чернильные точки просвечивали сквозь шершавую бумагу.
– Письмо… – задумчиво ответила она.
Дверь открылась, запуская холодный воздух. Вера быстро потянулась за книгой на краю стола и спрятала письмо между страницами.
Холодный воздух застыл и не двигался. Послышались чьи-то шаги и морозный кашель.
К Вере медленно подошёл князь. Его трость ударялась об пол с одинаковым резким стуком. Князю шел пятый десяток, седина просвечивала в его бороде и на бакенбардах. Лайковые перчатки, золотые запонки, булавка на галстуке – всё говорило о его положении в свете.
– Позвольте?
Князь поклонился и поцеловал Верину руку. От него веяло морозом и снегом.
Вера улыбнулась, опуская взгляд в пол. Аня помощила нос.
– Сердечно рад вас видеть, Вера. И милая Аннушка! Какое прелестное вы создание!
– И я вас, Федор Ильич. Всё, как вы и заказывали. – стараясь избежать неловкой паузы, продолжила Вера. – Ваш роман… Прошу меня извинить, книга куда-то запропастилась. Ах, вот же она! Как странно…
Вера достала книгу с третьей полки, куда совсем недавно расставляла новые труды.
– Ничего страшного, милая Вера.
Он коснулся холодной рукой Вериной ладони. Вера думала, что это случайность.
«…сегодня в парке напротив пруда ровно в пять часов».
Вера не сказала ни слова ни про письмо, ни про встречу.
– Благодарю, милая Вера. Вынужден вас покинуть.
– Заходите ещё, Фёдор Ильич.
Дверь закрылась. Она закрывалась ещё дольше, чем рука князя касалась Вериной руки. Часы снова пошли. Время вернулось. Тягучий воздух растворился в снегу улицы.
Но не успела Вера упрекнуть Аню в неподобающем поведении, как колокольчик над дверью тихим звоном сообщил о появлении нового покупателя. Каждый раз он звонил по-особенному, разными строками книг описывал гостей. Вера прислушалась.
– Моё почтение.
Незнакомый господин снял шляпу и поклонился.
Снег ещё не успел растаять на его драповом пальто. Покупатель не был похож на князя или графа. Чистота и выправка сочетались с изучающей внимательностью взгляда и чем-то Вере совершенно незнакомым. Лицо его нельзя было назвать красивым в классическом понимании, но ведь классика никогда не приковывает к себе внимание. Серебряная цепочка часов опускалась в карман жилета.
Господин подходил магазину и книгам.
– Здравствуйте, – вежливо ответила Вера, еле заметно склонив голову.
Покупатель разглядывал полки, как разглядывают картины известных художников: синие переплеты с золотым тиснением, буквы названий, отпечатки чужих пальцев.
– Столь огромное искусство помещается на столь тонких страницах…
Господин посмотрел на Веру, будто перепутал её с картиной. На Веру не должны так смотреть. Она лишь снег и холод, заточенные в человеческое тело.
– На прошлой неделе я взял у вас томик Тютчева. Я зашел полюбопытствовать, не появились ли у вас «Вечерние огни».
– О, вы как раз вовремя! Сборник, 1885 год, лирика, Афанасий Афанасьевич Фет.
Вера почувствовала, как Аня толкнула её в бок. Не обращая внимания, она взяла книгу, завернула в бумагу и протянула покупателю.
– Покорно вас благодарю, – расплатившись, поклонился господин.
– Скоро появится том Надсона. Граф Макаров пожертвовал свою библиотеку во благо народа, – сама не зная зачем, вдруг сказала Вера.
– Я вам крайне признателен.
Покупатель ещё раз поклонился и ушел. Дверь закрылась. Вера неподвижно стояла, повторяя в голове звон колокольчика.
– Вера! Этот господин взял томик стихов!
Вера молчала. Она хотела, чтобы незнакомое чувство пропало из ее души. Оно было слишком непривычно. Оно не сочеталось с холодом.
Взгляд этого господина… Он же был ошибкой? Или Вера, может быть, – картиной? Книгой в шкафу, томом Надсона…
– Мужчины ещё читают поэзию! Это прелестно! Вера, ну что ты застыла?
Пропали звон, взгляд, картина. Вера очнулась.
– Аня, ты неисправима!
– А, скажи, Верочка, ведь поэтому ты меня и любишь?
– А ещё нестерпимо догадлива!
Аня убежала в глубь магазина и затерялась где-то между новыми выпусками журналов и повестями. Вера смотрела на снег и улыбалась.
Незнакомое чувство в том господине было солнцем?
II
Темнело. Вера замёрзла смотреть на пруд. Людей было много, они ходили, стояли, любили и торопились. Вера продолжила играть. Та девушка у дерева была шепотом и робким дыханием. Другая боялась сказать, молчала, скрывая свои чувства и мечты. Она бы обязательно потянула за дверную ручку и зашла бы в книжный магазин. А эта пара, какая чудесная пара!
Люди сами делали все возможное для того, чтобы Вера превратила их в строки из книг. Они ходили, стояли, любили и торопились…
Но силуэт князя так и не показывался на дорожке, ведущей к Вериной лавочке.
Снег падал на лед, на людей и на Веру. Его не интересовали ни князь, ни время. А Веру не интересовал снег. Она не должна была писать. Она не должна была приходить в парк. Как и сейчас не должна была прятать руки в меховую муфту.
Возможно, среди всех этих людей кто-то смотрел на Веру и превращал ее в строки книг. Ведь для этого нужно всего лишь найти еще одну такую же Веру в огромном мире. И тогда она станет последней строчкой Полонского, Бальмонта или Мережковского.
– Прошу прощения. Он не придет.
Вера испуганно оглянулась, отрывая взгляд от того места, где должен был появиться силуэт. Она неуверенно отступила на шаг и подняла голову, рассматривая незнакомца. Он стоял слишком близко для простого прохожего.
– Прошу прощения, – виновато повторил голос.
Он принадлежал господину с солнцем из магазина.
Вера узнала снежинки на его пальто, серые глаза, казавшиеся голубыми в затухающем свете парка, голос, который утром просил «Вечерние огни» и которому она пообещала Надсона. Вера молчала, и господин с солнцем тоже молчал.
Он снова перепутал и смотрел на картину.
– Вы положили письмо в моего Фета, – сказал господин.
Вера! Какая же она глупая! Какая глупая случайность! Какой глупый Фет!
– И у вас хватило смелости прийти сюда, воспользовавшись моей откровенностью?
– Ваш адресат не смог прочитать письмо и прийти. А я не мог позволить вам прождать его весь вечер на морозе. Я смотрел на вас и надеялся, что… – господин не стал говорил «Федор Ильич». Он, наверное, счел это за наглость. – Что он придет. Прошу прощения. Я немедленно вас покину.
Господин с солнцем поклонился и собрался уходить. Вера остановила.
– Постойте! Подождите, пожалуйста. Вы смотрели на меня и превращали в строки книг? – спросила Вера также неожиданно, как утром сказала про Надсона.
Господин с солнцем не понял. Вера неловко опустила взгляд и улыбнулась собственной глупости. А снег все еще шел. Он опускался на пальто господина и не таял. Снег был слишком холодным, чтобы растаять.
– Позвольте проводить вас.
И Вера кивнула. Так же глупо, безрассудно и быстро, как делала все этим вечером. И почему-то Вере нравилась эта глупость.
– Знаете, а я ведь сразу поняла, что вы возьмете Фета, – сказала Вера, не поднимая взгляд, когда она сошли с дорожки.
– Отчего же?
– Колокольчик над дверью рассказывает про каждого покупателя, – объяснила Вера, как нечто само собой разумеющееся.
– Что же он рассказал про меня?
– Прочитал стихи на французском… Le cœur a ses raisons que la raison ne connaît point.
– У сердца есть свои причины, которые разуму неведомы…
Вера второй раз посмотрела на господина с солнцем. Он знал французский и цитировал Паскаля. Вере захотелось сделать еще одну глупость. Потому что у сердца были свои причины, неведомые разуму.
– Я не знаю, как вас зовут.
– Евгений Александрович, – ответил господин. Теперь он не был незнакомым.
– Очень приятно, я…
– Вера. Вы – Вера.
– Вы знаете…
– Знаю.
– Вы прочитали! Я совсем забыла. – Она посмотрела вперед и печально проговорила то ли господину, то ли снегу:
– Вера Николаевна.
Евгений Александрович, которого так хотелось назвать господином с солнцем, больше не говорил. А Вере так хотелось еще раз услышать его голос. Она уже к нему привыкла. Почти запомнила.
Тем временем парк закончился, и маленькие окна домов стали смотреть на Веру и Евгения Александровича. Со стуком проезжали повозки, с криком ругались люди у трактира, с тишиной ступал господин. С солнцем.
– Вы всегда гуляете зимой в Летнем парке?
Вера больше не боялась, что забудет его голос. Она запомнила мягкую “м” и вытянутую “р”, вопросительный знак и тишину между слов.
– Но ведь Зимнего парка нет.
– Летний зимой ещё красивее…
– А вы всегда читаете книги? – спросила Вера, просто потому что захотела.
– Книги читают те, кому не хватает настоящего мира.
– Значит, вам не хватает?
– Вера, а почему вы работаете в книжном магазине?
Господин остановился и повернулся к Вере. Будто увидел в ней стопки книг и миллионы строк. Будто узнал. Будто понял, что искусство всегда грустное. Он смотрел, как на картину.
– Вы убеждены в том, что люди, которые любят книги, ненормальные?
Вера первой променяла серые глаза на белый снег. Господин пошел следом.
– Люди сами придумали себе этот критерий нормальности. А я не хочу, чтобы люди придумывали меня.
– Вы – сильный… Мы почти пришли. – сказала Вера и остановилась, боясь увидеть желтые стены и маму с дядюшкой в окне. – Благодарю вас.
– Для меня было честью вас проводить.
Евгений Александрович поклонился и, сняв перчатку, взял Верину руку и поцеловал. Его горячее дыхание было сильнее холода. Вера хотела смотреть в его серые глаза, но взгляд не смел. Он остановился на пальто. Снежинки растаяли. Они стали теплыми…
Вера вырвала руку. На тыльной стороне ладони остался ожог.
– Прошу меня извинить, мне пора.
И Вера, не оборачиваясь, побежала к дому.
– Верочка, почему ты так поздно? – Из комнаты послышался взволнованный голос мамы.
Снег, снег, снег.
– Ты говорила, что вернешься сегодня в шесть.
Снег, снег…
– Вера!
– Простите, мама. Граф Макаров отдал магазину свою библиотеку. Я разбирала книги.
– Опять твои книги! Проходи к столу, тебя все заждались.
– Спасибо, мама. Но я очень устала. Пойду к себе. Доброго вечера, дядушка!
Снег. Вера снегом упала на кровать. Окно напротив покрылось инеем. Снег – он никогда не был холодным. Он искал тепло и любовь, он хотел растаять и стать солнцем.
Вера уснула. Она даже не догадывалась об опрометчивой глупости, которую скажет завтра. И что эта глупость, возможно, будет ее самым верным решением…
III
Завтрашнее утро изменило все, что не успел изменить вчерашний вечер. Князь у входа в магазин, Аня, которая опоздала, и Вера, которая успела. Потом долгий снег за окном и, как на зло, молчаливый колокольчик над дверью. Не с кем было говорить о книгах, и Вера просто думала. Думала, как вчера, месяц назад, год. А слишком много думать и слишком мало говорить невозможно.
Аня пришла, дверью пробив двенадцать. Она сияла как никогда. Вера тут же встала и поправила непослушную кудрявую прядь.
– Ах, знаешь, мой папа едет в Петербург! Верочка, в сам Петербург! Прости меня, что я так поздно пришла, но я не могла не нарадоваться этой новости. Папа увидит Зимний дворец! И Мариинский театр, и Исаакиевский собор. Ты только представь! Он обещал мне привезти шляпку самого мастера Кима.
– Как я за тебя рада, Аннушка! И за Сергея Васильевича. Передавай ему от меня сердечные поздравления.
– Разумеется, передам. А ты как себя чувствуешь?
Вера не отвечала. Она слышала, как Аня повесила шубку и подошла ближе.
– Князь сделал мне предложение, – не поднимая взгляда, сказала Вера.
– Правда? Вера, милая Вера! Я так за тебя рада! Я ни секунды не сомневалась в его доброте к тебе. И ты, Вера, ты такая красивая, такая красивая!
– Я его не приняла.
– И это платье!.. Что? Вера, что с тобой? Ты в порядке?
– Я его не люблю.
– Вера?
– Можешь меня порицать, Аня.
– Нет, конечно, я не буду! Но князь…Он был с тобой так мил и заботлив. Он из благородного рода. Он…
– Вчера я поняла, что никогда его не любила. Аннушка, я же его совсем не знаю! Я не знаю, какого цвета у него глаза. Я помню все его слова, но не голос. Я уважала его и хотела, чтобы он уважал меня. Но, Аня, я его никогда не любила!
Вера опустилась на стул у окна. На улице было холодно. И магазин будто бы пропитался этим холодом. Вера стала холодом. Может, это из-за неё идёт снег, лёд сковывает воду, и мороз похищает цветы.
– Ты точно не больна? – тихо спросила Аня, кладя руку на Верино плечо.
Но было в холоде и узорах на окнах что-то прелестное. Что-то, что Вера никогда раньше не замечала. До вчерашнего дня.
– Может быть, впервые в жизни я счастлива? – промолвила Вера, став снегом за окном.
Она молчала, и Аня тоже молчала. Обе надеялись на приход покупателя и разговор о книгах. Но Вера только слышала свое дыхание и чувствовала что-то прелестное в холоде.
– Завтра приём у Катерины Львовны, – неуверенно прервала тишину Аня. – Ты должна пойти.
– Но там будет князь.
– А ещё граф Макаров, Сонечка, Настасья Петровна, княжна Мари, герцог Барабаев, Илья Ильич со своими дочерьми, моя тетушка, князь и княгиня Романовы, писатель Вельский, даже Кораблев. Ты же не будешь все дни напролёт сидеть здесь одна.
– Ты, как всегда, права…
Все это время Аня морщила нос, глядя на князя – Вера видела. Она любила снег и всем об этом рассказывала. Она пришла позже на три часа, и Вера все равно не могла сердиться. Потому что Аня была права.
Интересно, знала ли Аня про снег и узоры на окнах? Поэтому она их любила? Или просто потому, что Аня любила все красивое и настоящее?
Зашел покупатель. Вера заговорила о книгах. Взгляд скользнул по замерзшему стеклу.
Это прелестное в зиме было солнцем?
IV
– Прекрасно выглядишь, Верочка. Как поживает матушка?
– Благорарю, Катерина Львовна. Мама — хорошо.
Вера любезно поклонилась и пошла дальше. Блестящий зеркальный паркет светился ярче уличного снега. Он был каким-то искусственно нарядным. Запах воска в свечах хрустальных люстр смешивался с ароматом модных духов «Peau d’Espagne», терпким шампанскии и табаком. Вера знала, что так пахла роскошь. Но не ее роскошь. Здесь не было книжных страниц и мороза..
– Вера Николаевна, какая встреча!
Граф Макаров в золотом мундире приблизился к Вере. От незнакомых господ его отличали улыбка и всегда добрые глаза.
– Сергей Прокофьевич, как я рада вас видеть. Я вас так и не поблагодарила за книги.
– Вера, вы благодарили и не один раз.
И Вера снова стала неподвижной строкой в шумном море. Голоса сливались в единый хор, больше походивший на гомон. Французская речь, мужской баритон, нарочитый смех дам, приглушенный грохот подносов… И рояль. Медленные черно-белые клавиши играли, не обращая внимание на людей. Барышня запела романс.
У буфета собрались молодые офицеры, сверкая эполетами. Вера не слышала, что они так бурно обсуждали. И так бы дальше не слышала, если бы не подошла ближе.
– Видел, как князь Оболенский смотрел на молодую графиню Голицыну? – сказал один, смеясь.
– Я слышал, он сегодня пришел вместе с ней.
– А как же племянница Никольского? Вера, вроде бы. Она разве не была с князем на прошлом приеме? – спросил третий и звякнул фужером.
Вера больше не слышала. Она поспешила исчезнуть в толпе, чтобы больше никогда не появляться. Федор Ильич пришел вместе с графиней. Он с ней танцевал. Он с ней мило беседовал. Он нарочно смотрел на Веру. Вера тоже посмотрела на него. Она должна была почувствовать обиду и несправедливость, но лишь спокойно, почти искренне улыбнулась. Князь, наверное, не понял, почему. Да и сама Вера не поняла. Знало только письмо, которое перепутало книгу.
– Вера, я такое узнала! – из ниоткуда появилась Аня. Она, как всегда, была прелестна. – Только не оборачивайся. Только не смотри. У того стола, напротив рояля, стоит Короблев! – восторженно прошептала Аня, взяв Веру за руку. – Это тот господин из магазина, который взял Фета.
– Что?..
Вера не хотела смотреть на Кораблева. Она обернулась, чтобы увидеть Евгения Александровича со снежинками на пальто. Ее взгляд остановился на господине с солнцем напротив рояля. Его рассматривали люди, а он рассматривал портрет на стене. Он был вечерним холодом, мимо которого мелькали блестящие наряды. Он не замечал ненужное ему торжество. Ему больше подходили книжный магазин и парк, чем золотые мундиры, светские беседы и шампанское.
Он посмотрел.
– Вера, ты помнишь? Тот господин из магазина, – повторила Аня.
– С солнцем.
– Что? Вера! Я и подумать не могла.
– Евгений Александрович Кораблев… – одними губами прошептала Вера, не переставая смотреть.
– Ты с ним уже говорила?
– Нет… То есть да. Мы случайно пересеклись…
– Верочка, как интересно! Но я не могу с тобой оставаться. Ты потом все расскажешь. У меня сейчас мазурка с Филиппом Аркадьевичем. Я обязательно вернусь. – Аня отпустила Верину руку и исчезла в толпе.
Как исчез господин с солнцем у стола напротив рояля.
Вера пыталась снова поймать его силуэт среди пышных платьев и камзолов, серые глаза среди разговоров, растаявший снег среди золота. Все вокруг закружилось в танце, слилось в один неясный гул и волной накрыло Веру. Она утонула, стоя на паркете, в леденой воде.
– Вы тоже убеждены, что я живу в фамильном поместье вместе с духом своего дядюшки?
Вера испуганно обернулась. Она снова различала разговоры, танцы и музыку. Господин с солнцем стоял рядом, как стоял два дня назад у лавочки напротив пруда.
– Про духа мне ничего говорили…
Его серые глаза улыбнулись. Они казались зелеными в блеске зала. Вера опустила взгляд и отступила.
– Позвольте мне извиниться за нашу встречу в парке.
– Бросьте. Я вам признательна. Вы спасли меня от одиночества и скучных разговоров за ужином.
– Позвольте тогда вам признаться.
– В чем, Евгений Александрович?
– Я посмел вас обмануть. Вы были правы, тогда, в парке. Я смотрел на вас и…
– Вы тоже превращаете людей в книги?
– Вас, только вас. Прошу меня извинить за это.
– Что вы! Я счастлива, Евгений Александрович! Я… – Вера забыла слова и как говорить. Она позволила себе смотреть на господина с солнцем, не обращая внимание на людей. – Кем я была ту одну волшебную минуту?
– Час… Вы час были Татьяной Лариной.
– Право, Евгений Александрович, я счастлива!
– Тогда позвольте еще вас просить.
Вера кивнула. Она впервые в жизни почувствовала, что может делать всё, что угодно. Что этот вечер принадлежит ей. Что этот бал создан для неё.
– Пригласить вас на танец.
Вера видела, как он танцевал, и танцевала вместе с ним. Мимо светских разговоров, огней люстр, мимо князя с молодой графиней. Все это становилось так неважно, как неважно снегу, куда упасть. Он только проносится мимо крыш домов, мимо людей и деревьев. Снегу важно лишь блестеть на солнце, а в этом господине было солнце…
V
Прошло два месяца. Теперь Аня любила цветы. А Вера скучала по снегу.
– Верочка, я ушла! – крикнула Аня, закрывая за собой дверь.
Вера осталась одна. На столе остался лежать чистый лист.
«Милый Евгений Александрович…»
Вера не должна была влюбляться.
Но она уже влюбилась.
