Весной сорок третьего года в деревне Пахари осталось семь человек. Ровно семь. Это знали все, потому что считали друг друга каждое утро. Считали молча.
Первой всегда выходила Марья Степановна. Она была старшей, в руках у неё была палка, чтобы проверять дорогу.
За ней выходил Фёдор. Он не воевал. Его не взяли — сердце. Он остался пахать, сначала за себя, потом за тех, кого забрали, а потом — просто потому что кто-то должен был это делать.
Остальные выходили позже. Кто как мог.
Никто не говорил, что деревня держится на них. Никто вообще не говорил таких слов. Говорили проще:
— Сеять надо.
Земля была тяжёлая. В прошлом году здесь лежали люди. Их не перезахоранивали: не было сил.
Фёдор пахал медленно. Он знал: если поспешить, сердце напомнит. Плуг шёл неровно, но шёл. Когда лошадь уставала, он останавливался, гладил её по шее и ждал. Ждать он умел.
В тот день Марья Степановна упала прямо в борозду. Без крика. Просто осела в пашню . Фёдор подошёл, понял сразу: поднимать нельзя. Остальные стояли.
Семь стало шесть.
— Сеять всё равно надо, — сказал кто-то.
Похоронили вечером. Без креста — не из чего было делать. Поставили палку. Ту самую, которой она проверяла дорогу.
На следующий день Фёдор снова вышел в поле. Один. Лошадь вела себя тихо — как будто понимала.
Он пахал до темноты. Когда вернулся, сел на пороге и долго не вставал. Сердце болело сильно, но он знал: если лечь — не встанет. Так и сидел.
Через неделю пришла похоронка на сына Марьи Степановны. Фёдор сложил бумагу, положил в карман и пошёл пахать.
Осенью хлеб уродился. Не много, но достаточно, чтобы перезимовать.
Из семерых дожили до весны четверо.
Когда после войны приехали первые комиссии, они спрашивали:
— Как вы выжили?
Им отвечали:
— Работали.
И больше ничего.
Потому что всё остальное — было бы ложью.
