Все, кто когда-либо общался со Светоликом Николаевичем Паразудовым, с уверенностью могли сказать, что прочитать его невозможно. Он не был ни рассказом, ни стихотворением, ни романом и даже ни газетой, которой каждое утро с особым остервенением избивал мух, обращавших внимание на его завтрак.
Паразудов был необычайно активным человеком. Таким активным, что мог быть сразу в нескольких местах, делать сразу несколько дел и переодеваться по пять раз на дню. Те, с кем встречался Светолик Николаевич в определённый день, могли собраться за разговором об этом удивительном человеке и внезапно обнаружить, что интервалы между их отдельными встречами составляли не более пятнадцати минут, а Паразудов, у одного появившись с пустыми руками, к другому своему хорошему знакомому являлся с презентом, в неношеном ранее костюме и с новостями, которые собирался объявить человек, бывший у Светолика Николавича в самом конце списка посещений.
Ну и как, спросите вы, Паразудов мог быть непроницаемым? Всё просто: не читались не его тело и действия, а лицо. Ведь как раз таки оно во все данной личности было главным противником изменений. Лицо у Паразудова — большое, красное и блестящее, с белыми прожилками ( о которых нельзя точно сказать, морщины это, шрамы или вздутые вены) – походило на круглый кусок сала. Маленькие сухие глазки лежали на нём горошинками чёрного перца. Они являлись основным инструментом для проявления эмоций: чем больше складок вокруг них, тем сильнее радость Паразудова.
Во время злости складок не было вообще, так как в данном случае глаза выпучивались в направлении провоцирующего фактора. И если у фактора имелись глаза, то, по мнению провоцируемого, должно было быть и представление о том, что нужно делать в таких ситуациях. Но чаще всего недоумевающие факторы, вместо того чтобы поспешно ретироваться, задавали вопросы наподобие: «Что случилось, Светолик Николаевич? Вам плохо? Может быть, воды? Поставить ваш стул ближе к окну? Ах, извините, вам, верно, наскучила моя болтовня! Хотите, Тамара Игоревна споёт для вас? Это такой голос..! Соловей, не иначе!».
Светолик Николаевич уже более часа стоял перед зеркалом в своей душной комнате. Причиной такового продолжительного стояния, столь непривычного для этой неусидчивой натуры, являлся костюм, подаренный старым другом. По словам этого самого друга, Порфирия Мышки, костюм был невероятно хорош и подходил Паразудову намного больше, чем любое платье из его гардероба. Паразудов , однако, был очень в этом неуверен. Он крутился перед зеркалом, принимал различные позы, но всё равно не мог понять, что же с этим костюмом не так.
Жилет плотно стягивал его самоварообразную грудь, длинные фалды фрака удлиняли фигуру, брюки со штрипками, сшитые из шерстяного сукна, сидели хорошо и не были слишком короткими или слишком длинными. Все предметы одежды были глубокого багряного цвета. Порфирий Дмитриевич, создавший этот костюм, заявил, что данный цвет смотрится очень выигрышно, так как хорошо сочетается с оттенком кожи Светолика Николаевича.
Светолик Николаевич не стал спорить.
Единственное, что ему искренне понравилось — пёстрый шейный платок из натурального шёлка, который не доставлял дискомфорта второму подбородку.
Покачавшись немного с пятки на носок и решив, что для величия фигуры определённо не хватает нескольких сантиметров, Паразудов сменил туфли на другие, с более высоким каблуком. Он напомадил свой седеющий хохолок, со всех сторон окружённый лысиной, как оазис — пустыней, аккуратно надел цилиндр, также подаренный Мышкой, и отправился на ужин к другу, который собирал зрителей для представления своей первой модной коллекции.
***
Паразудов переступил порог прихожей последним из гостей, чему был очень удивлён. Он явился в квартиру за полчаса до назначенного времени, однако за широким дубовым столом в ярко освещённом зале уже сидел весь ближний круг Порфирия Дмитриевича. Светолик Николаевич прищурился, но не от радости ( пожалуй, когда наш герой находится в помещении с настолько большим количеством люстр, бра и столовых ламп, даже я, автор, не могу сказать со всей точностью, какие чувства он сейчас испытывает).
Мышка, до этого воодушевлённо щебетавший около стола над покрытым плотной тканью длинным прямоугольным предметом, увидел Паразудова и направился к нему, сияя широкой улыбкой.
— Светолик Николаевич, как мы вас ждали! Вижу, вы всё же примерили мой подарок! — он оглядел друга с брюк до платка, — Как я и думал, выглядите великолепно!
— Благодарю вас, — Паразудов снял цилиндр и заморгал от нового потока света, недоступного ранее из-за полей головного убора.
Порфирий Дмитриевич насторожился, его румяные щёки побледнели. Приведённые в движение веки Паразудова сильно препятствовали анализу чувств через выражение лица, однако вскоре глаза привыкли к яркости помещения. Светолик Николаевич принял прежний невозмутимый вид.
Порфирий Дмитриевич успокоился и порозовел.
— Идемте же за стол наконец, мне не терпится рассказать вам о своих успехах в новом деле! — воскликнул он возбуждённо и повёл Светолика Николаевича к остальным своим посетителям.
Паразудов уселся поудобнее, с удовольствием отметив приятную ткань штанов, и оглядел гостей.
Он сидел за длинной частью прямоугольного стола вместе с тремя другими гостями. Справа от него расположился Панкрат Нильсович Шнип, русский немец, человек до того тихий, что во время разговора от него можно было услышать только шелест густых усов, и до того незаметный, что при нём без смущенья могли обсуждаться самые сокровенные тайны. Похоже, именно эти качества старого немца и ценил Порфирий Дмитриевич, так как Паразудов не раз слышал от него фразу: «Чем тише воды, тем приятнее иметь с ними дело!».
Слева от Светолика Николаевича сидел журналист Фёдор Ильич Бумажко, недовольно поглядывавший на новоприбывшего и теребивший карман жилета, в котором вместо часов хранил записную книжку и графитный карандаш. Уши его занимали лидирующее по размеру место среди всех присутствующих в зале ушей. Казалось, будто они старались компенсировать собой худобу лица. Получалось у них так хорошо, что Паразудову даже пришлось немного пододвинуться в сторону.
— Константин Сергеевич, я надеюсь, вы злитесь не на меня? — Мышка нервно хихикнул, обращаясь к тучному мужчине, сводящему на нет всё величие ушей Бумажко своими раздутыми боками.
— Нет, Порфирий Дмитриевич.
Этот хмурый человек — господин Озерцо, обладатель необъятного тела и души, литературный критик, ищущий в каждой компании спора и находящий его в лице поэта Валентина Курощупова, сидевшего на данный момент за короткой стороной стола. Курощупов чуял взгляд Константина Сергеевича и мощь надвигающейся бури, а потому заблаговременно пытался загладить свою вину короткими дружелюбными фразами.
Мышка вновь обратился к Озерцу.
— Попробуете этого великолепного запечёного осетра? Он навевает мне воспоминания о нашей рыбалке в прошлом месяце. С нами ещё тогда был Светолик Николаевич, помните?
Паразудов воспрянул духом и заговорил прежде, чем Озерцо смог ответить.
— Да, великолепный выдался день! Жара стояла невыносимая, и я завидовал рыбам, представьте себе! — он вдруг что-то вспомнил, — Ох.. а знаете кому я завидовал ещё больше?
Светолик Николаевич замолчал, и Мышке пришлось вопрошать.
— Кому же?
— Знаете ли вы Леонида Михайловича Нивашина? Ах, что я спрашиваю, конечно знаете! Когда вы жили у Игнатьевой, он приходился вам соседом. Так вот, заметили ли вы его в тот день? Нет? Большое упущение! Он был так воодушевлён, так воодушевлён! Сначала скакал у берега, что твой козлик, а потом баламутил воду на лодке.. Под ивами.. С барышней! Да с какой!.. — он помолчал, наблюдая за окружающими, — Я сначала сам не знал, с какой.. Но вчера, держа путь от Хрусталёва к Перепутовой, я вновь заметил Леонида Михайловича с девицей. Это была та самая барышня из лодки! А уж наведавшись к Марфе Петровне, я разузнал, что это Марья Николаевна, дочь графини Праковой. Зная отношение графини к Нивашину, нетрудно догадаться, что дальше простых встреч дело не зайдёт.
Макрий Варламович Обедный, дальний родственник Мышки, до этого безостановочно потреблявший пищу с ближайших тарелок, сыто икнул и протянул:
— О, бедные…
Курощупов закивал.
— Знаю Пракову. Прелестнейшая женщина, прелестнейшее пение! Её голос нам бы сейчас не помешал. Что думаете, Порфирий Дмитрич?
— Я думаю…
— А всё-таки, как жаль Нивашина! — воскликнула с противоположной стороны стола Дарья Фёдоровна Беспорогова, пришедшая вместе с дочерью Поленькой, — Хороший юноша, будущий чиновник. Но Софью Павловну не переубедить, уж я-то знаю. Да и понять её можно, Иван Александрович всяко лучше будет. Он Машу любит, это видно. И семья у него обеспеченная. Маше с ним тужить не придётся.
— Помню я, мы с Нивашиным раньше часто у вас бывали, Дарья Фёдоровна, — сказал Паразудов.
— Да-да, — она вздохнула, — Жалко, что сейчас вы всё один приходите. Но мы всегда вам очень, очень рады! Дмитрию Алексеевичу после ваших визитов становится всё лучше и лучше! Кажется, даже сердечные капли, которые ему прописали, не столь эффективны.
— Я рад. — В уголках глаз Паразудова появились еле заметные морщинки, — Могу ли поинтересоваться, когда приедет Николай Дмитриевич?
— Ой, боюсь, Митенька задержится ещё на несколько месяцев. Мы ждали его на прошлой неделе и Поленька так расстроилась, когда узнала, что сможет увидеть брата только после Святок.
Обедный громко отхлебнул из стакана и протянул на выдохе: «О, бедная…».
— Благо, вы были рядом и смогли занять её беседой, — Дарья Фёдоровна выжидающе посмотрела на дочь и та робко улыбнулась Паразудову, — Надеюсь, вы сможете выделить для нас хотя бы часик и посетить завтра наше скромное жилище?
Паразудов кашлянул в салфетку.
— Да, безусловно. Николай Дмитриевич писал вам что-нибудь? На своё последнее письмо к нему, в которое было вложено столько сил и чернил, я до сих пор не получил ответа.
Беспорогова собиралась было ответить, но Мышка внезапно с шумом отбросил ткань с неизвестного предмета, открыв обзор на вешалку с одеждой, и обратился к гостям:
— Представляю вам результат моих упорных трудов! Костюмы выполнены из самых прочных и удобных материалов. За основу я взял шерстяное сукно, однако, последовав совету хорошего друга, добавил некоторых примесей для карманов и декоративных элементов. В начале своего творческого пути я хотел создать одежду в одной цветовой гамме, где главным был бы оливковый оттенок, однако позже подумал, что наиболее выгодным решением будет полное разнообразие цветов, — он разглядывал одежду, прищурившись и гордо улыбаясь, — Все узоры на жилетах выполнены мной собственноручно!
Мышка повернулся к Паразудову.
— У нашего дражайшего Светолика Николаевича на прошлой неделе были именины, поэтому в качестве подарка я преподнёс ему право первым надеть костюм из моей коллекции.
Беспорогова встрепенулась.
— Ах, Порфирий Дмитриевич, это всё выглядит просто чудесно! Не собираетесь ли вы и женщин одарить своим талантом?
— Вы с Полиной Дмитриевной в любых нарядах бесподобны! — усмехнулся Курощупов, — Какой вкусный у вас ром.. Подайте-ка ещё бутылку!
Мышка распорядился насчёт рома и сказал Беспороговой:
— Вы, Дарья Фёдоровна, не беспокойтесь! Ещё только вчера я представил Светолику Николаевичу эскиз женского платья, который собираюсь в ближайшем времени воплотить в жизнь. Светолик Николаевич говорил, что выбранный мной фасон идеально подойдёт вам!
Паразудов поёрзал на стуле, припоминая.
— Не говорил я.., — начал он неуверенно, но Мышка его перебил.
— Как это не говорили, если я помню! Вы ещё убеждали меня, что Полине Дмитриевне подойдёт фигурный шнип лилового оттенка!
— Я приду к вам в субботу послушать Шопена, Полина Дмитревна, — прошелестел Шнип.
Беспороговы заулыбались.
— Очень может быть, что я просто не помню, — согласился Паразудов с Мышкой и принялся за еду.
Когда первая половина пирога с гусиной печенью исчезла в недрах его рта, Светолик Николаевич вдруг вздрогнул. Пренеприятнейшее ощущение щекотки появилось где-то в районе его левой подмышки. Вскоре появился и зуд, от которого у него задёргался глаз. Ему вдруг нестерпимо захотелось выйти из-за стола и яростно зачесаться, как собака, но к нему обратился Мышка.
— Ваш костюм изгрызли мыши!
Паразудов удивлённо воскликнул:
— Что?!
— Я для вас инициалы вышил, говорю, — ответил Порфирий Дмитриевич, — На цилиндре. Чтобы не потеряли его, как Константин Сергеевич у Обедного.
Озерцо недовольно фыркнул.
— Я не собирался ходить к Макрию Варламычу, пока у него Валентин Романыч, который постоянно что-то у меня крадёт. Пришёл, гляжу — уже за столом сидит, с девицей какой-то. Хотел уйти, но Поклёвин пришёл, посидели. А когда уходил, уж цилиндра своего не нашёл!
Паразудов повёл плечом, но зуд не прекратился.
Курощупов возмутился:
— Какая на мне вина, ежели цилиндры одинаковые!
— Тихо, господа! — воскликнул Бумажко, — Из-за мелочи бранитесь! Сейчас во всём городе ни одной интересной новости не сыщешь, всё цилиндры, песни да лобзания, — он взглянул на Паразудова через тёмные щели глаз, — Светолик Николаевич, помогите! Мне совершенно нечего печатать в газете!
Паразудов посмотрел на красные уши Фёдора Ильича и щекотка с подмышки начала перебираться к горлу. Он вжался подбородком в шейный платок.
— Ну, знаю я одну историю. Правда она не такая уж и новая, произошла в прошлом месяце, тогда уже Осенины прошли. Я в тот день решил наведаться к сестре и застал её мужа в весёлом разговоре с очень необычным господином. Григорием Ивановичем Шественником, как позже мне его представили . Огромный человек, волосом огненно-рыж, борода что клиновый лист, а ног нет. Обеих. Вместо них деревянные протезы, качественные.
Макрий Варламович проглотил, не жуя, кусок пирога и выдавил хрипло: «Ох, бедный..».
— И представляете ли вы, что учудил мой зять, Пётр Изосимович?
Длинные пальцы Бумажко начали чиркать что-то в записной книжке, и от этих резких звуков Паразудову вдруг показалось, что, несмотря на усилия двух его подбородков, из-под шейного платка к ушам вместе с щекоткой пробираются гадкие грязные мыши, царапая коготками ткань и кожу.
Паразудов задёргался, и Мышка, заметивший это, обеспокоенно спросил:
— Что такое, Светолик Николаевич?
— Всё хорошо, — от напряжения у Паразудова выпучились глаза, но он продолжил, — Всё хорошо. Итак, что же сделал Пётр Изосимович? Он рассказал мне, как оставил Григория Ивановича без ноги!
Беспорогова испуганно охнула.
— Дело было так: Пётр Изосимович возвращался поздно вечером от друга и, завернув в подворотню, наткнулся на выглядывающую из-за угла ногу. Сначала ему показалось, что это человек лежит на земле, однако, подойдя ближе, он обнаружил там деревянный протез. Пётр Изосимович — душа сердобольная, а потому забрал находку домой и усиленно искал её хозяина. На кожаной подкладке протеза он нашёл буквы «Л» и «Н» и принял их за инициалы. В итоге отдал прочный, качественный и очевидно дорогой протез какому-то бродяге по имени Лаврентий Николаев, у которого отсутствовала правая нога. Говорит, уж больно убедительно он владельцем представлялся. Смею предположить, что Пётр Изосимович просто до невозможности наивен.
Бумажко едко рассмеялся, не прекращая выводить закорючки на страницах записной книжки.
— Какие, однако, бывают люди в наше время! Он очень глупо поступил, не продав такую ценную вещь.
— Я бы потребовал с владельца награду за нахождение! — откликнулся Шнип.
— В тот же день к Петру Изосимовичу по объявлению, которое он подал, пришёл Григорий Иванович и потребовал свою ногу, — продолжил Паразудов, — Пётр Изосимович объяснил ситуацию, и настоящий владелец, пыхтя от злости и натуги (стоял-то он на костылях), пролил свет на истину. Оказалось, что на протезе были написаны не инициалы. В двух буквах было зашифровано словосочетание «левая нога». Это было сделано, чтобы Григорию Ивановичу было удобнее определять, на какую ногу какой протез нужно надеть. Деревянная нога была очень дорога ему, потому как сделал её близкий друг Григория Ивановича специально для него.
— Удалось ли вернуть протез хозяину? — спросил Мышка.
— Удалось. Пётр Изосимович был отправлен на поиски, бродил по окрестностям с утра до позднего вечера и в итоге вернулся с протезом. Уж не знаю, каким образом он отобрал его у Николаева, однако Григорий Иванович был доволен. На Петра в обиде не остался.
— Если бы на протезе были буквы «П» и «Н», Пётр Изосимович мог бы отдать его Панкрату Нильсовичу, — усмехнулся Бумажко.
Беспороговы захихикали.
— Фёдор Ильич, приходите к нам читать свои статьи! — сказала Дарья Фёдоровна, — Мой муж — поклонник вашего чувства юмора!
Светолик Николаевич ощутил, как запищали и спрыгнули с ушей мыши. Он было успокоился, но противные лапки вновь заскребли в подмышке, только уже правой. Уже из последних сил Паразудов боролся с желанием засунуть руки под сюртук, брови его стремительно поползли вверх.
Он схватил бутылку, наполнил свой стакан до краёв и, вливая в себя ром, попытался спрятать ото всех своё новое выражение лица.
— Светолик Николаевич, вы же никогда не были любителем рома! — удивился Мышка.
— Мимолётное желание, — выдохнул Паразудов после опустошения стакана.
На гнилых зубах Обедного захрустели косточки рябчика, и Светолик Николаевич, решивший было, что избавился от мышей, почувствовал острые когти грызунов на своём пузе. Он услышал скрежет зубов, постепенно проникающий внутрь его чрева, будто мыши пытались добраться до выпитого им рома. Костюм медленно превращался в клетку, а Паразудов — в приманку. На лбу выступила испарина.
— Хотите ли вы послушать мои стихи, Константин Сергеевич? — громко спросил Курощупов, недовольно косясь на Обедного, — Хотите?
-Нет.
Валентин Романович встал со стула и начал читать:
Я оскорблён девичьей юбкой,
Раздавлен в кашу каблуком.
Моей душе, хромой и чуткой,
Поможет лишь горячий ром.
Паразудов вздрогнул и посмотрел вниз, на пуговицы своего жилета. Они показались ему похожими на блестящие мышиные глаза.
Курощупов продолжал:
Скажите мне, ну разве мог я
В таком упадке сил и чувств
Не подойти у подворотни
К девице, коей излечусь?
С тою крамольницей не схожа,
Не дарит ярых взглядов мне,
И лишь благоухает кожа.
Я с запахом в себя
Втяну забвение…
Озерцо взбудораженно вытянулся на стуле и яростно взглянул на Курощупова.
— Это же невесть что такое! Как вы посмели писать такие непотребства?! Я пытался наставить вас на правильный путь, но, видимо, вы неспособны держать в себе знания так же, как неспособны держать себя в руках!
— Вы просто слишком консервативны, Константин Сергеевич! Вам бы всё высокой поэзии да размышлений о смерти! — Курощупов швырнул стихи на пол, — Молодые умы и без ваших наставлений прекрасно справляются!
Константин Сергеевич и Валентин Романович не хотели уступать друг другу, и поэтому ссора ещё долго не прекращалась.
Паразудов уже начинал сходить с ума. В его голову флейтой врезались гордые речи Мышки о своих костюмах, слова Озерца вороной клевали его мозг, от шуршания усов Шнипа казалось, будто по всему его телу ползают мыши. Беспороговы вдруг представились Паразудову огромными серыми созданиями с мохнатыми мордами и оглушительным писком. Обедный чавкал, как грызун, поедающий объедки. Курощупов, постепенно всё сильнее и сильнее повышавший голос на Константина Сергеевича, показался хлипким сараем, чьи половицы пронзительно скрипели под маленькими мышиными лапками. Всё, он больше этого не вытерпит.
— Замолчите вы все!! Замолчите!! — заорал вскочивший Паразудов, опрокинул стул, и стремительно выбежал из комнаты, на бегу срывая с себя фрак.
Большое лохматое существо изумлённо воскликнуло ему вслед:
— А как же завтра, Светолик Николаевич?!
— Даже не скажете, как вам мой стих? — прокричал сарай.
— Цилиндр! Вы забыли цилиндр! — огорчилась Мышь.
