Принято заявок
2558

X Международная независимая литературная Премия «Глаголица»

Проза на русском языке
Категория от 14 до 17 лет
ОДИН, ДВА. (Сказка о конце мира)

                                                                                     ОДИН

 Один, два… От жары монеты начинают кусаться. Ещё немного и ими можно будет ставить клеймо. Два. Нужно ещё два рубля. Игра начинается. Мужчина. В чёрной рубашке и джинсах. Идёт к своей машине. Достаёт руку из кармана. Пусто. Женщина. Вытаскивает глубоко спрятанные ключи из сумки. Тоже ничего. Дальше. Парень с мороженным. Выходит из магазина. Гремит в кулаке горсткой мелочи. Вверх. Вниз. Что-то выскользнуло из руки. Заметит? Нет. Тогда вперёд. Ну надо же, целый пятак. Итак, выигрыш составляет двадцать шесть рублей. Ровно. Без копеек. Приз заслужен. Солнце разъедает, заставляет краснеть. От него не спасает крыша остановки. Деньги, которые в течение месяца соскребались со всех уголков двора, пойдут на автобусный билет. Что ж, и так бывает. Нужно выбрать маршрут. Он должен быть длинный, побольше объездов, и круговой.

 Подходящий пришёл. Место подальше от дверей. Одиночное. У окна. Можно отправляться нарезать кольца по городу. Надо иногда ощущать себя в дороге: это как лекарство от статичности души. Смотреть на людей, слушать, думать, цепляться взглядом за улицу. Иначе можно почувствовать себя старым, можно даже превратиться в забитую электросеть, которую вот-вот начнёт коротить. Но теперь, кажется, закоротило радио. Оно разбрасывало свои звуковые волны по всему салону.

 «Новости… Доходы… Оборона…» Всё это проскальзывало мимо, пока автобус ехал. Застопорились, застряли. Всё гудит. Умер ветер, который существовал за счёт открытого окна и движения. Водитель добавил громкости радио. Минута. Две. Три. Молчать и никуда не двигаться становится тяжело. Полилась череда из множества неловкостей. Все потихоньку осматривают чужих людей, с которыми застряли в этом стоп-кадре, потом – замечают друг друга, встречаются взглядами и пулей перемещают внимание на пол или потолок.

 Радио подливало масла в огонь: «Шесть месяцев уже держится напряжённая обстановка в мире. Когда, наконец, ситуация разрешится, и что мы увидим в итоге? Наш специальный репортаж. Прямо сейчас».

— Нет, никакого лака! Зачем ногти портить? Одно доброе дело ты уже сделала себе.

— Да нет, мам, всё хорошо, только, почему-то, этот ноготь никак красиво не получается. Я уже и Кристину просила…

— Эх ты, создание неумелое.

«Столько лет относительно мирного образа жизни неизбежно приводят к конфронтации», — диктор косичкой вплетался в ссору худой ненакрашенной женщины с дочкой.

— А в пятницу можно мне то красное платье?

— Какое это? Ааа, вспомнила… Да зачем его? Не надо.

— Оно красивое!

«Международные разногласия достигли пика. Силы дипломатии на исходе».

«Да, привет, дорогая. Подожди. Тут плохо слышно. Тише. Сделайте радио потише».

— У тебя же не выпускной. Ты так наряжаешься, будто это твой юбилей, а не бабушкин. Надень лучше клетчатое, вот оно в тему будет.

— Неет, оно некрасивое!

«Можно забрать сдачу?»

«Сколько остановок осталось до центра?»

— Софья, да говорю же, что вот оно-то как раз в тему. Ты же не на бал идёшь, а на день рождения к бабушке.

— В кафе!

— Ну и что? Ты думаешь, там.… А хотя, можешь идти, в чём хочешь.

«Весь мир держит руку на пульсе, а точнее – на кнопках запуска оружия. Будем следить за развитием событий. До встречи через четыре часа в эфире».

Автобус замолчал. Пробка начала разбегаться. Сухой ветер. Оставалось душно. Пространство снаружи расширилось. Снова приобретаем скорость. Пролетаем кварталы в тишине. Грустное напряжение. Надолго? Тревога – один из признаков жизни. Даже спёртый воздух расступается перед абсолютным молчанием.

  Трепетной атмосферы хватило на три остановки. Плёнка закрутилась с самого начала: вернулось радио, вернулись уставшие люди. Автобус встал в новый затор. Механический голос журналиста из радио сливался с десятком голосов в автобусе, с четвёртой стороны к ним примыкали дети, собаки и музыка из соседних машин. Так создавался один большой шумовой комок. И всё это было замешано, как клеем, тридцатиградусным летним зноем. Сзади. Справа. Больше никто друг друга не слушает. Говорят для себя, говорят все. Только завершённая ссора не получила продолжения. Тишина между Соней и её матерью была настолько большой, что практически уравновешивала всё, что звучало вокруг. Спереди. Воздух хватает за нервы, натягивает их. Держит за них, как за пуговицу от рубашки. Слева. Лия! Рассудок плавится. Лия! Кто-то зовет? Этот голос снаружи или внутри? В голове. Зачем в голове звучит собственное имя? Ли-я. Температура хочет взобраться на Эверест. Так. Встряхнуть головой. Звучит. Потому… потому что… Даже думать тяжело. Мысли расплываются. Соня убежала в телефон.

 Они промолчали всю поездку и вышли на разных остановках. Исходная точка. Уже три круга. Пора и мне выходить: жара душит.

                                                                                             ***

  Скоро вечер. Солнце сбавило обороты. То палит, то укрывается облаками. Мигает. Большая электрическая лампочка, которую пора менять. Деревянная скамейка, стоящая под липой,  распарилась и утонула в тени. Лежать на ней приятно. Липа – единственное большое растение бетонного двора. Прямо по курсу газон, окружённый пятью многоэтажками. Лужайка бесформенная, нет чётких границ. Она плавно переносится в асфальт. Вся усыпана одуванчиками. В этом году они поздние, но уже совсем седые и очень хрупкие на вид. Стоит только подумать, чтобы вздохнуть в ту сторону, и, кажется, они уже начинают разлетаться. Есть время побыть наверху, а значит – можно дальше танцевать, можно всегда, когда ветер согласен уносить их. Человеку, чтобы вести себя так, нужно быть или слишком счастливым, чтоб замечать что-то, или слишком несчастным, чтобы сопротивляться. Или же третий вариант – нужно уметь хорошо притворяться. Ветер набирает мощность. Открытые окна домов начинают медленно ползать назад и вперёд. От перегрева кажется, будто дом дышит этими окнами. Воздух мечется по кольцу, окантованному многоэтажками, как тигр по клетке. Хочет найти лазейку, чтобы выбраться, и упирается в стены. Он забирает с собой не более трёх цветов, с иных срывает верхние клочки. Остальные остаются на месте. Они дерутся с ветром. Они вовсе не хрупкие. Притворщики.

  Зашкаливающие термометры заставляют всех сидеть дома. Никто не сгонит со скамейки. Уличная жизнь выматывает. Приходится постоянно крутиться, гнаться за чем-то, постоянно что-то отстаивать. Видимо, это и есть цель – поддерживать стабильность, пока весь маленький мир, как песочный замок, крошится прямо на глазах. Нужно каждый день укреплять стены, доливать воды и залатывать трещины. Когда-нибудь надо отсюда выбираться. Наверное, за целую жизнь нельзя скопить столько сил… Пусть. Стоит один раз взорваться, когда выкручивает руки отчаяние, и всё. Как это обычно бывает: ты терпишь, терпишь, глотаешь с комом в горле всю боль, пока кто-нибудь не обидит настолько сильно, что тебе захочется, наконец, дать сдачи.                

 Библиотечный пропуск выпаривается в кармане. Я,- пронеслось в голове,- могла бы искать работу. И нашла бы. Люди не сторонятся моего окружения. Странно, но выглядеть опрятно – это то, что удавалось бесспорно. Как? В городе есть река. И… люди много выбрасывают. Даже слишком много. Чаще чем вещи, они выбрасывают только друг друга. Выкидывают из своей жизни чувства, мысли, личностей.

 Раньше мне нравилось раздувать одуванчики. И теперь хочется. Сонная апатия привязывает к скамейке. По-моему, я знаю, как пахнет бесцельно потраченное время. Оно растекается по венам густой патокой, приправленной солнечным мёдом. Вообще, время – это удивительная вещь. Оно единственное, разлагаясь и попросту сгнивая, может источать аромат, от которого душа замирает и развеивается в расслаблении. Первый парфюмер, который соберёт этот букет, не утратив ни одной ноты, обречён на признание.  Это запах остывающей зелени и прогретого обработанного дерева, смешанный с пылью, ну, разумеется, с той, которая — «плоть времени; плоть и кровь».

 Кровь. Давление в основании носа. Что это? Как будто вот-вот надо будет захлебнуться. Кровь течёт. Нас обыграли. Тепловой удар. Нокаут.

                                                                                                ***

— Софья! Вернись сейчас же. Или ты наденешь это платье, или я пойду одна.

Тишина.

— Софья!

«Надоело! Никуда не хочу! И разговаривать с ней не хочу. Не буду.» — Соня хлопнула дверью. Запланировался бойкот на пять дней.

                                                                                               ***

— Лия! Ты в порядке, правда? Скажи мне, что всё хорошо… — смуглая женщина лет тридцати гладила по волосам.

— Да, я… Всё нормально, мам.

Очнувшись и увидев над собой родной силуэт, почувствовала слёзы. Какая же она стала худая в последние месяцы. Её темноватой коже это было совсем не к лицу. На улице уже вечерело. Зажёгся фонарь у липы. Похолодало. Сколько же надо было пролежать так… В её глазах отражается страх. Дыхание отдаёт тревогой. Она прикладывает к моему лбу тряпку, смоченную холодной водой. Надо улыбнуться и уходить отсюда. Я всё время улыбаюсь и иду. Путь короткий. Сто метров – и во втором ряду домов будет то, что мы называем нашим жилищем. Дорога образует небольшой склон, потом –  проезжая часть, потом – крошечная пекарня на высоком первом этаже. Три панорамных окна ростом во всё кафе полностью открывали пешеходам столики и дальние витрины, был даже виден телевизор в углу. Выступ, который создавала эта пекарня в доме, укрывал нас. Нашим домом был пустой квадрат под первым этажом. Могу сказать, что мы тут жили… Но нет. Живут где-то в апартаментах, а мы прятались. От дождя, от ветра, от ночи. Рядом мелькнули знакомые черты. Он снова здесь. Я рада.

— Камыш, это Вы? Здравствуйте! – я взглянула на него. Он улыбнулся, одобрительно посмеиваясь, и стал всходить по ступенькам в здание пекарни.

Это был совсем седой дед. Как бы это ни было странно, он — мой друг. Наш друг. Жил Камыш в собственной комнате. Соседи – чужие люди. Последнее, что сделал для него сын – помог распечатать текст из Википедии: «Шизофази́я —симптом психических расстройств, выражающийся в нарушении структуры речи, при котором фразы строятся правильно, однако не несут никакой смысловой нагрузки, а содержание речи соответствует содержанию бреда. Употребляемые при шизофазии ассоциации случайны и хаотичны». Больше они друг с другом не виделись. Раньше у Камыша было много друзей – один раз я была в гостях (хотя его соседи и недолюбливают меня) и видела фотографии, — а теперь пустота. Наше старое окружение тоже замолчало. Говорят, что всё больше дорогих людей оказываются дешёвыми. Но, видимо, это просто инфляция перекочевала с денег на души. Лист с этой распечаткой он всегда носил с собой. Это был ответ на вопрос «о чём Вы всё время говорите?». Его он показал и мне в первый день. На вопрос о возрасте он сказал: «Шарф». На вид ему около семидесяти. А когда я спросила: «Как Вас зовут?», он ответил: «Камыш». Кажется, он совсем и не против, что я его так называю. Камыш уже зашёл внутрь. Было видно, как он руками показывает, что именно хочет купить.

  Надо было двигаться дальше, но мы застыли, разглядывая полки с выпечкой. Замерли обе, не сговариваясь. Взгляд пробегал по лежащим впритирку мясным пирожкам, сладким булочкам, пицце, смазанным сахарным кремом пирожным. Неловкая тишина. Будто мы стесняемся чего-то и боимся развернуться друг к другу. Уже темно. На небе выступили звёзды. Её веки с силой сжались. Так, если бы аорта с сумасшедшим напряжением выбросила не кровь, а эмоции, и прямо в голову. Она заплакала. Прижала меня к себе.

«У нас всё это когда-нибудь будет. У нас будет всё это, слышишь!» — она тряслась, шептала и плакала одновременно. Обнимала меня. Ночью становится холодно. Улица, подморозившись, замолкает. Мы перестали чувствовать прохладу. Нам было горячо. Холодные руки и красные щёки. Сейчас мы обе, наверное, простудимся. Она продолжает повторять одни и те же слова. Жаль, что нельзя уговорить человека не надеяться. Но если надежда беспочвенна, хотя бы не заражайте ей других — это очень больно. Это истерика. Ты сама не веришь в то, в чём пытаешься меня убедить. Не веришь, просто ещё не знаешь об этом. Не надо. Тише. Замолчи. Тогда я услышу больше, чем ты хочешь мне рассказать. И она замолчала. Если найти силы посмотреть друг другу в глаза, оторваться будет сложно. Мы нашли. Теперь говорить совсем нельзя. Ищем ответы в дыхании друг друга. Вдруг она не выдержала.

«Никто нас не защитит… Никто!» – выстрелила криком в звёзды. «Никто», – убила шёпотом.

Я промолчала. Телевизор в пекарне транслировал «Новости». Военные машины, самолёты, переговоры, митинги, много людей в деловых костюмах. Стало страшно. Вышел Камыш. Он купил нам два пирога с курицей. Я выдохнула холод из лёгких.

— Спасибо… Вы видели газон с одуванчиками? Когда-нибудь, вероятно завтра, я буду рвать и раздувать их. Они разлетятся, и на следующий год вырастут новые.– зачем-то это всё я ему рассказала…

— Кролики рассеиваются в полнолуние. На пляже всегда будет дождь. И получится шуба.

А я, кажется, поняла. Луна подыгрывала нам и в такт тревожной тишине обдавала нас блёклым холодным светом. Камыш медленно побрёл домой по пустой дороге. Шизофазия… Да это у нас у всех шизофазия. Вот иногда хочешь сказать «Прости меня! Давай всё забудем», а говоришь «Вон отсюда, тварь!». Произносят «Силы дипломатии на исходе», а язык так и чешется сказать «Завтра начнётся война». Ну, или не завтра. Кто знает…

 Мы доели наш поздний неожиданный ужин и стали засыпать. Мне пятнадцать, но каждую ночь она пытается рассказать мне сказку. Порой даже жаль, что она не знает ни одной истории. Зато её голос… Если бы кто-то ещё слышал, как она поёт… но не знает и ни одной колыбельной. Пекарня завершает свой рабочий день. Приходит уборщица и включает там радио, то, треща помехами, силится выдавить из себя американскую песню. А она подпевает и гладит меня по волосам. Потом переходит на нежный шёпот, заметив, что я засыпаю. «It’s just the motion»¹ — тянула она.

— Правда, что всё заканчивается? – иногда мне хочется задавать глупые вопросы.

— «It’s just the motion»¹, — она кивнула, не отрываясь от песни.

— Я… — я обняла её ещё крепче, — я…

«Тебя так люблю» надо было добавить. Мне очень хотелось сказать, но меня будто заклинило от страха. Я растворилась в её голосе и уснула. Завтра я скажу, всё скажу. Она ведь думает то же самое и тоже боится.

«Beaten and half-dead and gone
And it’s only the pain that’s keeping you sane»² — шёпот пробивается сквозь сон.

Всё движется, и даже тишина куда-то бежит. «Это просто движение». И ничего с этим не поделаешь. Снова мы одни в целом свете. А нет, простите, нас двое.

                                                                                          ЗАПЯТАЯ

Алё, дорогая. Срочно найми мне риелтора! Нужно арендовать другой мир. Оставаться в этом я больше не намерен. Ты что не видишь? Тут же тараканы.

                                                                                             ДВА

 Открываю глаза и вздрагиваю от испуга. Я проснулась рано. Сейчас часа четыре. Но разве мы всё там же? Пробирает дрожь, потому что не могу узнать эту планету. А впрочем, всё в порядке, я просто редко вижу туман. Фраза «небо упало на землю» выглядит именно так. Облака будто осыпались, потому что наверху их не было. Ни одного. Все они висели где-то близко к земле, окольцовывая середины многоэтажек. Меня и маленькое счастье разделяли метров сто. Иду сквозь пар. Бегу, чтобы начать новый день. Надо же его с чего-то начинать. Снова иду, ускоряя шаг. Бегу, предвкушаю. Бегу, бегу. И…

 Похоже, ошиблась со временем. Сейчас пять тридцать. Полчаса назад начал работать дворник, который раз в две недели берётся за газонокосилку. Моя самая удивительная способность – это опаздывать на считанные минуты. Одуванчиков больше нет. Но воздух наполнился соком скошенной зелени. Такая компенсация будет считаться достаточной?

 Знаете, какова цена за утешение боли под названием «не успел»… Если это происходит по собственной вине, то люди безутешны, им нравится купаться в сочувствии близких.

                                                                                                 ***

Десять. Девять. Восемь. Семь. Где это отстукивает? Слишком высоко и далеко от жизни. Незаметно. Но этот раунд точно последний. Общество стало игроманом, и началась неразбериха. Когда-то нам сказали, что жизнь – игра, но мы так редко уточняли, какая именно. Теперь кто-то играет в «Монополию» и шахматы, кто-то – в прятки, догонялки и русскую рулетку, а кто-то – в «ящик». И вся планета двадцать четыре на семь толкается в «стенке на стенку».

                                                                                                ***

— Лия! Лия! Ты хочешь мороженое?

— Нет, я уже замёрзла. Но спасибо, Макс… Почему ты не дома?

— Встал попить воды и увидел тебя в окно. Ты ведь так и не сказала, когда мы в следующий раз встретимся.

— Ты сдал экзамены? Прости, просто мне немного грустно.

— Я поступил.

Я рада за него. Когда мы познакомились неделю назад, он дописывал конспект. Теперь мы много говорим, и, кажется, мы – друзья. Или ещё больше…

— Знаешь, я бы тоже хотела когда-то.

— Представляешь, мы окончим универ и…

— Ну да… А сейчас мы можем заняться чем-нибудь, что существует в настоящем времени? Или, может, позже…

— Сегодня на площади играют две скрипки и гитара. Увидимся днём? Можно пойти туда.

— Хорошо. Выходи сюда же.

Он кивнул головой и молча ушёл.

 Что-то должно меняться. Нужно самой что-то менять. Надо чем-то заполнить пустоту в себе. В философии это бы называлось «найти смысл жизни». Но, порой, я думаю, что это – ерунда. Какая разница для чего мы живём? Гораздо важнее то, ради чего мы умираем. Что-то, что у меня обязательно будет. Очень скоро. Уже почти есть.

                                                                                                 ***

Шесть. Пять. Мы так любопытны, что каждые сто лет просто не можем не проверить, а что будет, если выпустить новое оружие и… Говорят, глупости возвращают в молодость. Что же, человек так спешил омолодиться, что совершил, наконец, глупость планетарного масштаба, нажав кнопки запуска и активировав оружие. Теперь она отправит Землю в слишком далёкую юность. Пуск. Ну, это уже давно сказано. Четыре. Три.

                                                                                                 ***

 Хотите увидеть фильм про новую мировую войну? Просто осмотритесь вокруг. В течение тридцати секунд вглядитесь в жизнь. Какая бы она ни была: тягучая в замедленной съёмке или суетливая центрифуга, а, может, застывшее фото. Всё, что рядом. Ключи на столе, телефон в кармане, апельсин. Друзья, коллеги, работа, цветы. Стол, стул. Что угодно. То, что Вы видите. А потом резко закройте глаза и уши. И больше не открывайте. Представьте, что это навсегда. Чёрный экран. То, что за этим экраном увидеть нельзя: для этого нужно, чтобы кто-то остался живым.

 В этом фильме не снимут сцен сражений, об этом никогда не напишут писатели и художники, и не успеют совершить ни одного подвига. Просто пройдёт минута, и, как по щелчку, выключится свет.

                                                                                                ***

Большое счастье наступает, когда удаётся вернуть хотя бы часть утраченного – я нашла три уцелевших цветка. Сейчас надо задуть их так, как свечи на праздничном торте. Вдох. Больше воздуха, ещё больше. Лёгкие расширяются, расправляются, как крылья. Так сильно веет влажностью. Сегодня точно будет дождь…

 

                                                                                                 ***

Два. Один.

                                                                                               ТОЧКА

Нет. Больше никого нет.

Но дождь, всё-таки, пошёл.

                                                                                           НАТЮРМОРТ

                                                                                                                         «Мне пора уходить. Ты останешься после меня».

                                                                                                                                                     И. Бродский «Письма к стене»

                                                                                                                                 «Сумерки. Больше нет ничего. Натюрморт».

                                                                                                                                                            И. Бродский «Натюрморт»

 Красное платье. Клетчатое платье. Лак для ногтей. Надпись в открытке: «С днём рождения, бабуля! Люблю, целую. Соня», — не подарена. Большая пауза. «А я больше и не обижаюсь» — не озвучено.

 Распечатка из «Википедии». «Ты только ругаешь меня, отец». «Придёт время, я скажу ему «сынок» — не сказано. «Я не хочу уходить, папа»,- не озвучено. «Писать ещё не разучился. Прости меня, сынок. Кролики (зачёркнуто). Камыш (зачёркнуто). Вернись!!! (подчёркнуто).» — не отправлено.

 «It’s just the motion»¹, выброшенное в пустоту и застывшее там. «Лия, ты такая красивая», — не произнесено.

 Рубль. Один. «Люблю тебя, мам, всё будет здорово», — не озвучено. «Ты мне нравишься, Макс», — не сказано.

 Одна большая тишина. И мысли. Мёртвые мысли.

                                                                                         POST SCRIPTUM

 Снова счёт не в нашу пользу. Знаете, почему мы так часто проигрываем? Я тоже не знаю. Хотя… нам просто засчитывают техническое поражение, и мы проигрываем потому, что не играем вовсе. Нам так нравится наслаждаться мечтой о завтрашней победе, что мы предпочитаем совсем не являться на игру из-за страха, что победный триумф разлетится в щепки. А ведь нельзя выиграть, даже не появившись на матче.

 Остался чистый лист. Историю нужно создавать заново. Земля умылась вечерним ливнем. Что ж, может, на свежую голову придумается что-нибудь получше.

Павлишин Мария Леонидовна
Возраст: 21 год
Дата рождения: 17.01.2003
Место учебы: СОШ №19 г. Йошкар-Олы
Страна: Россия
Регион: Марий Эл
Район: г. Йошкар-Ола
Город: Йошкар-Ола