ГЛАВА 1. ЗВЕРЬ.
Зима тысяча девятьсот семнадцатого года встала над болотами мёртвым, неподвижным бастионом. Русские позиции здесь были не линией, а цепью грязных, промерзших ран на теле земли.
Тумаков Степан Федорович в это февральское утро дежурил у амбразуры номер семь. Заря медленно проступала сквозь морозную дымку, небо на востоке светлело, очерчивая силуэты обгорелых сосен на нейтральной полосе призрачным, лиловым контуром.
Степан, чтобы согреть лицо, выдохнул в пригоршни, сложенные у рта. К посту, сгорбившись, подобрался Алексей Мамин – ефрейтор, бывший заводской из Тулы. Лицо его, обычно румяное, было теперь землистым и странно одутловатым.
¬-Тумаков! Ты как, не обледенел ещё? – Мамин остановился, уперся руками в колени, тяжело дыша.
-Греюсь, — хрипло бросил Степан, не отрывая взгляда от нейтралки.
Лёшка помолчал, достал кисет. Пламя спички, которое он заслонил ладонью, чтобы поджечь скрученную из газетной бумаги цигарку, на миг осветило его обмороженные пальцы и пустые, голодные глаза.
-Опять эту бурду прислали, — выпалил вдруг Мамин, говоря, судя по всему, о похлёбке. – Вчера хоть перловка плавала. Сегодня – вода. Завтра, глядишь, наст лизать будем.
-Не нагнетай, -буркнул Степан.
-А что? Неправда, что ли? – серые глаза ефрейтора вспыхнули отчаянным, злым блеском. – Котова вчера в санчасть увезли – не от раны, от голодухи. Опух весь, как мешок. Дохлый заживо.
Тумаков собирался ответить, сказать, что стоит только потерпеть еще немного, что скоро фронт прорвут, что и голод, и война кончится, и он уже открыл было рот, но тишину вдруг разорвал пронзительный, леденящий душу вой.
Голод делал своё дело не только в людских животах. Его холодная рука сжимала и волчьи глотки. Зима эта выдалась малоснежной на первом этапе, а потом ударили лютые морозы. Лесная дичь или вымерзла, или ушла в глухие места. Волчьи стаи, оголодавшие и согнанные с мест обитания, зашевелились. Сначала они просто подбирали падаль на нейтральной полосе. Потом, обнаглев, стали рыскать по тылам, уводя из деревень овец и телят. А потом кончилось и это мясо. Волки стали нападать на тех, кто осмеливался вечером выйти за дровами в лесную сторону. А вскоре, почуяв, что сопротивление жалкое и беспорядочное, и вовсе перестали ждать ночи. Волчий голод вышел из лесов и стал постоянным, безмолвным участником войны, тихим и беспощадным союзником самой смерти.
-Господи Иисусе… — Лёшка перекрестился, бормоча молитву.
ГЛАВА 2. ЧЕТВЕРО.
Когда солнце, бледное и холодное, поднялось над лесом, пост у седьмой амбразуры сменили. Степан, отходя, еще раз обвел взглядом опушку. Ничего. Только вороньё чёрными заплатками сидело на дальних ветках да ветер гнал позёмку, заметая любые следы.
Его и Алексея Мамина потребовал к себе поручик Лавров, сразу, не дав обогреться у буржуйки. Поручик ютился не в землянке, а в блиндаже – чуть просторнее и крепче, с деревянным полом и печкой. На столе из ящиков лежала карта. Лавров задумчиво стучал папироской по краю жестяной кружки, стряхивая пепел. Он был немногим старше Степана, но лицо его было обтянуто толстой, желтоватой кожей, а глаза смотрели куда-то сквозь собеседника. Иногда Тумакову начинало казаться, что тот ведёт беседу сам с собой.
-Ко мне, — буркнул поручик, всё так же глядя в стену.
Он ткнул пальцем в карту, в квадрат леса к северу от их участка.
-Здесь, по нашим сведениям, немцы выставили новый пулемётный гнездовой пункт. — Лавров исподлобья посмотрел на Мамина, но тот упорно сверлил взглядом карту – не хотел встречаться глазами с командиром. Поручик медленно повернулся к Степану.
— Наблюдатели отметили. Мешает, – продолжал он. – Надо его накрыть или выкурить. Для точности – нужен корректировщик в ближней разведке. Проверите подступы, обозначите цель для миномётчиков. Если увидите возможность тихо снять посты – снимите. Столкновения избегать. Разведка боем нам не по карману, а данные нужны. – он отвернулся, снова погружаясь в размышления. – Возьмёте Конева, он лес знает. И Зимина, чтобы привыкал.Всё. На подготовку час. Выход в одиннадцать ноль-ноль. Задача ясна?
Тумаков молчал секунду, глотая первый, самый резкий ответ. В голове у него стоял утренний вой, перекличка стаи, сходившаяся как раз в районе ручья.
-Так точно, — монотонно отозвались Степан с Алексеем и вскоре покинули блиндаж.
Сборы были мрачными и недолгими. К Тумакову и Мамину присоединились ещё двое. Андрейка Зимин – самый младший из четвёрки – суетился, торопливо перетягивал обмотки, то и дело роняя один конец в грязь на полу. Он был мальчишкой, которого война застала на пороге взрослой жизни в самый неподходящий момент.. Он не мог с этим смириться, потому компенсировал внутреннюю дрожь внешней болтливостью и наигранной удалью. В окопе его прозвали «Говорком» и терпели, стиснув зубы.
Когда команда была готова, Степан вышел из землянки и направился к последнему мешку с песком, отделявшему их позиции от нейтральной полосы. Он приложил ладонь в перчатке к промёрзлому брезенту, как врач к груди больного, и постоял так секунду, вслушиваясь в тишину. Он велел Лёшке отчитаться у поручика, а сам остался ждать. Как только Мамин вернётся, их четверка покинет окопы и отправится прямиком в неизвестность, в густую темноту леса.
Вскоре Алексей вернулся. Он кивнул: всё в порядке. Степан, тяжело вздохнув, окинул взглядом свою маленькую армию: Зимин поправлял крупную не по размеру шинель, затягивал ремень. Конев стоял, прислонившись к бревенчатой опоре, и смотрел вдаль, в туманную белизну нейтралки. Лёшка щелкнул затвором, перекинул винтовку через плечо и поравнялся с остальными, вставая перед Тумаковым.
-По порядку, — отчеканил Степан, собирая их взгляды. – В лесу не цепью, а клином. Я буду впереди. Конев – сзади, замыкает. Мамин и Зимин по флангам. Дистанция пять шагов.
Фома недоверчиво покосился на Андрейку.
-Может всё-таки цепью? Чтобы Говорка в серединку. – прохрипел он.
-Нет, — возразил Тумаков уверенно. – Цепь хороша, когда фронт широкий, когда нужно прочесывать поле. Но в лесу? Один зазевается – и прореха; каждый сам за себя, бок прикрыть некому… А волк он не с фронта бьет, он сбоку, из темноты, – снова подумал Степан о хищниках. – Война, она хитрее нас. Учит плохому: прячься, беги, закрой глаза. А против зверя это смерть. Зверя надо видеть.
Солдаты замолчали. В глазах Зимина вспыхнула робким блеском надежда. Степан продолжал:
-Тишину соблюдаем. Потерялись, отстали – два щелчка языком, как сорока. Отвечаем одним. Если немца первым увидели – залечь, знак рукой. Не стрелять, если не стреляют. Мы не за этим. Наша цель – гнездо пулемётное, мы глаза и уши, а не кровь.
Больше вопросов у команды не возникало.
ГЛАВА 3. ЛЕС.
Степан вёл их не по прямой, а зигзагами, от воронки к воронке, как и планировал. Они миновали последний ряд ржавых «ежей» — противотанковых заграждений, и наконец вышли к лесу.
Степан остановился у одного из стволов и дал знак рукой. Он окинул взглядом свою тройку. Лица ребят были бледны от холода, но собраны и полны решимости. Тумаков кивнул и команда, собравшись с духом, стала бодро пробираться вглубь леса.
По расчетам поручика и скупым меткам на карте, от их исходной позиции до высоты «Клык» по прямой было не более полуверсты – каких-то пятьсот шагов. В обычном лесу на сухой земле такая дистанция для разведгруппы – дело двадцати минут неспешного, осторожного движения. Но они были не в сухом лесу, а в этой проклятой, тёмной топи, где каждые пятьдесят шагов давались как отдельный подвиг. Они не шли – они пролезали. То пригибались под низко нависавшими, обледеневшими ветвями, то перелезали через кривые корни-ходули, то петляли, обходя глубокие, скрытые снегом промоины, где лёд был особенно тонок.
Двадцать минут в ольховом лесу вымотали их сильнее, чем часовая ходьба по открытому полю. Каждый шаг требовал выбора, расчета. Первым сдался не Зимин, как все ожидали, а Лёшка. Он просто остановился, облокотившись на ствол старого дерева, и прохрипел:
-Стой… Не могу больше. Минуту дайте, братцы, дух перевести.
Андрейка, услышав это, тут же с облегчением рухнул на выступ толстого корня, не дожидаясь команды Степана. Только Конев остался стоять, переводя безразличный взгляд с одного товарища на другого.
Степан осмотрел место: небольшая промоина между корней, где можно было присесть.
-Пять минут, — разрешил он и грузно осел в снег. Конев и Лешка последовали за ним, а Андрейка остался сидеть на корнях. Тумаков сорвал флягу, жадно отпил.
-У нас в степи, если лес – так лес. Роща. Берёзы, дубы…А это… Уроды какие-то. И не поймешь, где земля, а где дерево.
-Нет здесь земли, — беззлобно констатировал Конев. – Лёд да гниль.
-И как тут немцев искать? – возмутился Зимин. – Тут себя бы не потерять! Да и толку… Пулемёт найдем – по нам же с другого конца стрелять начнут. Лучше бы в честную атаку…
Лёшка вдруг рассмеялся, и Андрейка обернулся на него со злобным выражением.
-В честной атаке тебя первым на проволоку намотают, щегол! Радуйся, что здесь, а не под обстрелом! –язвительно выпалил Мамин, тыча в Зимина пальцем.
Андрейка аж покраснел от обиды, и собирался уже что-то ответить, но вдруг заговорил Конев, и все взгляды обратились на него:
-На проволоке хоть понятно, где смерть, — сказал он. – А здесь она в каждом сугробе сидит.
Степан молча разминал окоченевшие пальцы, слушая. Потом резко встал, прерывая дискуссию.
-Смотрю, отдохнули, коли так резво спорите. Хватит. До «Клыка» рукой подать.
ГЛАВА 4. ВОЙНА.
Команда поднялась, снова выстроилась в клин и углубилась в ольшаник. Андрейка, согретый жаром короткого спора, шагал бодрее. И именно в этот момент уверенности, когда он чуть отделился от остальных, чтобы обойти поваленное дерево, его правый сапог, ступив на подозрительно ровный участок между двумя корягами, провалился. Тонкий наст лопнул с сухим хрустом. Сапог ушел вниз по щиколотку, в ледяную, вязкую как кисель воду, и застрял, зажатый узлом обледеневших корней.
Голень пронзила острая боль, ледяная влага мгновенно затекла в сапог и пропитала портянку. Зимин судорожно обернулся – трое товарищей, не заметив его остановки, уже удалялись, растворялись в серой мгле. Он дёрнул ногой – не вышло. Тогда Зимин упёрся здоровой стопой в корень, ухватился руками за голенище и потянул изо всех сил. Бесполезно. Горло сдавила горькая, унизительная досада – опять он. Опять он тормозит всех, а ведь командир только поверил в него! Мысль о разочаровании в глазах Тумакова пересилила желание крикнуть, позвать на помощь. Горло сжал спазм стыда. Андрейка сделал последнее, отчаянное усилие, всей тяжестью тела дёрнув на себя. И вот, тугие корни поддались, раздался мерзкий, хлюпающий звук, и сапог поддался. Зимин свалился в снег. Мокрая нога мгновенно коченела на воздухе, но это было уже не важно, ведь он теперь свободен, и сейчас догонит товарищей! Андрейка оттолкнулся, чтобы встать, но в этот момент тишину леса нарушил выстрел. Это был не громкий звук. Это был короткий, сухой щелчок, похожий на лопнувшую ветку. И одновременно с ним, Андрейка почувствовал сильный удар в бок. Сначала он не заметил боли. Только невероятную силу удара, сбившую его с ног. Он упал на спину, беспомощно раскинув руки. Он не закричал, только с пересохших губ сорвалось тихое, непонимающее «а-ах». Потом пришло ощущение. Где-то в районе ребер что-то горячее и жидкое хлынуло наружу, заливая тело изнутри теплотой. Он попытался пошевелить рукой, чтобы закрыть рану, но пальцы лишь бессильно скользнули по мокрой шинели. Мир вокруг взорвался звуками, но до него они доносились приглушенно: резкая очередь выстрелов, далёкий, искажённый крик Лёшки, треск осинок и более частый, отрывистый звук немецкого маузера. Его сознание не погасло, а отплыло куда-то в сторону, оставив тело лежать маленьким, тёплым пятном на холодном снегу, пока мимо него проносился бой, которого он так жаждал и так боялся.
Началась не атака, а паническая, слепая перестрелка. Степан, услышав первый выстрел, мгновенно рванулся в сторону, заваливаясь за ближайшие коряги и увлекая за собой остолбеневшего Алексея. Конев просто исчез – мгновенно растворился в тени другого дерева, будто его и не было. Посыпались очереди, откуда-то слева, из немецкой засады. Быстрые, но беспорядочные. Пули с визгом щелкали по ольховым стволам, срывая кору. Немцы залегли в ста метрах, за бугром. Их было пятеро, не меньше. Степан, прижавшись к ледяной земле, просёк местность взглядом. Лёшка, белый как снег, но с твердой рукой, лежал рядом и пытался выхватить в прицел мелькающие серые шинели. Конев стрелял откуда-то сверху. А Зимин… А где Зимин? Степан рискнул выглянуть на секунду из-за своего укрытия, проскочил глазами по снегу и никого не увидел. Сердце упало. Если в Андрейку стреляли, то откуда? Он шел по правой стороне, а немецкая стрельба доносилась до них с левой. Значит, был еще один, снайпер или дозорный, которого они проморгали.
Немцы пытались зайти сбоку, отрезать. Выстрелы гремели с двух сторон, но попасть в кого-то в этом хаосе корней и стволов было почти невозможно. Патроны тратились на подавление. И тут, сквозь грохотание боя, до Степана донеслось другое. Справа, оттуда, где лежал Зимин. Сначала – слабый, захлебывающийся крик. А за ним – низкое, хриплое рычание, переходящее в визгливый лай. Волки. Они выждали, когда люди начнут убивать друг друга, и теперь сходились на лёгкую добычу – на раненого, истекающего кровью, запах которой они чуют за километры.
У Степана перехватило дыхание. Он рванулся было туда, к Андрейке, но пуля, ударив в снег в полуметре, заставила его снова прижаться к земле. Он поднял глаза, и увидел: Конев. Тихий, расчетливый Конев, который должен был сидеть в укрытии и отстреливаться, выскочил из своей засады и рванул в сторону Зимина. Он бежал, низко пригнувшись, его мощная фигура мелькала в просветах чащи, как призрак. Но Конев не знал о снайпере, затаившемся слева! Степан, позабыв обо всём, высунулся из-за корня и стал палить в мелькающую за деревом фигуру в серой шинели.
-Фома! Слева! – заорал он, изо всех сил пытаясь перекрыть грохот.
Он видел, как этот самый немецкий стрелок, заметив движение, перевёл винтовку, поймав в прицел широкую спину Конева. Ещё секунда – и пуля бы пробила Фоме позвоночник. Но этого не случилось. Из-за бурелома прямо за немцем, словно из-под земли, выскочила серая тень. Волк, матёрый, с облезлой шерстью на боках, в прыжке сбил фрица с ног. Раздался короткий крик, слившийся с яростным рычанием. Винтовка выстрелила в воздух. Две фигуры – человек и зверь – сцепились в страшной, дикой схватке.
Конев этого не видел. Он добрался до места, где должен был лежать Зимин. Картина, которая ему открылась, была хуже любого кошмара. Андрейка лежал на спине, залитый алым по пояс. Его глаза были безумными от шока, но живыми, в них металась паника. Два волка – серые туши со впалыми боками и желтыми глазами – вцепились в раненого парнишку. Один, поменьше, вгрызся в голенище сапога и дёргал, мотал головой, пытаясь стащить добычу в чащу. Второй же, более крупный, стоял над грудью Зимина, пытаясь обойти его слабые, отмахивающиеся руки и впиться в горло. Андрейка закрывал шею рукой, и волк схватил его за предплечье, рванул – раздался влажный хруст. Парнишка не закричал – воздуха не хватило. Только вырвался из его рта тихий, пузырящийся стон. Конев не мог стрелять, ведь высок был риск в суматохе задеть самого Андрейку. Вместо этого он налетел на крупного волка со штыком. Он всадил лезвие в бок зверю, под лопатку, крутанул, разрывая внутренности. Волк свалился, взвыв. Второй зверь, отпустив сапог, прыгнул на Фому. Тот едва успел выдернуть окровавленный штык и встретил прыжок ударом приклада под горло. Волк свалился набок, но Конев не дал ему опомниться. Он наступил на шею зверя, прижав его к земле, и дважды, коротко и мощно, вонзил штык в основание черепа. Тело дернулось и обмякло.
Конев перетащил Андрейку за воротник, как тюк, в тень дуплистого пня, и уложил его на землю. Снег вокруг быстро розовел. Конев сорвал с себя шапку, с силой вдавил в зияющую дыру в боку. Андрейка взвыл.
-Молчи! Дави! Сам дави! — Фома собирался снять с себя поясной ремень, чтобы перетянуть рану, хотя где-то в глубине души уже понимал, что всё бесполезно. Андрейка стремительно бледнел, а из дыры под ребром, при каждом слабом вдохе, выплескивалась алая кровь.
Зимин перевёл на Конева мутный взгляд. В глазах его не было осознания. Был только вопрос.
-Где…Лёшка? Степан? – выдохнул он, и голос его был хриплым, едва слышным за нарастающим гулом перестрелки.
-Живы. Бьются, — отвечал Конев, оставляя попытки остановить кровь, которой и так уже вытекло слишком много. Он провёл мозолистой ладонью по лицу Андрейки, убирая со лба мокрые пряди.
-Страшно, — прошептал Зимин.
-Только дураки не боятся, — тихо отвечал ему Конев, задерживая руку в кудрявых волосах мальчишки.
ГЛАВА ПЯТАЯ. МИР.
Бой изменился. Выстрелы звучали редко, хаотично. Конев, пригнувшись, рванул обратно к своим, прочь от тела Андрейки. Но то, что он увидел на небольшой, заснеженной поляне, окруженной ольхой, заставило его замереть. Немецкий солдат, молодой парень в остроконечной каске, отбивался, безоружный, от четырех волков. Твари подступали со всех сторон. Их было бесчисленное количество. «Маузер», бесполезный,в алялся в полуметре от фрица. Тот дико кричал – не слова, а просто вопль ужаса и боли, который на всех языках звучал одинаково. И вокруг, по краям поляны, застыли в странном бездействии и русские, и немцы. Враги, разделенные всего двадцатью шагами. И в глазах тех и других читалась не ненависть, а одинаковый, животный ужас перед происходящим. Стрелять в человека, которого уже убивают звери, казалось неправильным. Бесчестным.
И наконец прозвучал хлопок. Пуля ударила не немца, а волка, рвущего на его груди шинель. Зверь дёрнулся, заскулил и окатился в снег. Это стрелял Лёшка Мамин.
-Да чтоб вас! – выругался он, и голос его сорвался на истеричной ноте.
Он сам казался ошеломленным своим поступком. Он просто не выдержал. Не выдержал этого вопля и того, как зверь рвет человека – пусть и врага – как тряпку. Его выстрел стал сигналом, который разорвал паралич. И тут же второй волк, вцепившийся фрицу в плечо, рухнул, сражённый уже немецкой пулей. Никто не выходил с белым флагом. Просто общая угроза оказалась настолько явной и чудовищной, что враги побратались и на время стали просто людьми, сплотившимися против единого, древнего врага. Поляна быстро покрылась тушами. Кровь волчья и человеческая, немецкая и русская, смешалась на грязном снегу. Но перевес был на стороне людей. Оставшиеся волки, напуганные свистом свинца, вскоре отступили обратно в глубину чащи. На поляне остался лишь растерзанный немецкий солдат, тихо стонавший на снегу, да десяток мужчин в разных шинелях, стоящие друг против друга с дымящимся оружием в руках. Но теперь стволы были опущены.
Русские стояли на краю поляны. Между ними – пятнадцать метров, трупы зверей и невысказанный вопрос: что теперь? Первым двинулся немецкий лейтенант. Степан напрягся, незаметно перехватил винтовку в руках. Но немец осторожно положил свой «Люгер» на снег, на виду у всех. Жест, граничащий с безумием на войне. Он поднял пустые руки, ладонями вперед, и пнул оружие сапогом в сторону. Он сделал шаг, затем ещё один, выходя из-за прикрытия кривых стволов на открытое пространство. Движения были неуверенными и осторожными, будто он шёл по минному полю.
Степан понял. Он медленно, чтобы не спровоцировать дрогнувший нерв у кого-нибудь из своих или чужих, поднялся во весь рост. Винтовку он оставил прислоненной к дереву, за которым прятался. Сердце билось тяжело и гулко. Спиной он чувствовал напряжение Конева и Лёшки. Тумаков сделал два шага навстречу. Между ним и немцем теперь лежали лишь несколько метров. Пять шагов. Три шага. Дистанция недоверия, измеренная годами пропаганды и месяцами взаимного истребления. Они остановились. Позы были кричаще неестественны и напряжены: они стояли на полусогнутых ногах, чуть подавшись вперед, готовые обратиться в бегство в любой момент. Их ладони замерли в сантиметре друг от друга. Секунда длилась вечность. И вот, две дрожащие руки сцепились в крепком рукопожатии. Через это прикосновение передавалось всё: ледяной ужас последних минут, горечь потерь, усталость от нескончаемой, бессмысленной бойни. Они не знали языка друг друга, но всё было сказано. Мужчины разомкнули ладони и так же медленно, не поворачиваясь спиной, сделали шаг назад к своим. Глаза при этом не опускали. Всё еще не доверяли, но уже надеялись, что не каждый ещё на этой войне – зверь.
ГЛАВА 6. ПОСЛЕСЛОВИЕ.
Мир, рождённый на той поляне в ольховых дебрях, оказался хрупким. Он продержался ровно до заката, пока общими усилиями не была рассеяна и разбита оголодавшая стая. Затем стороны молча разошлись по своим позициям. Назавтра артиллерия снова начала свой унылый диалог, и война вернулась в свои законные окопы.
Но для тех, кто был там, война уже никогда не была прежней.
Тумаков Степан Федорович вернулся в свою траншею с пустотой внутри. Он долго видел перед собой лицо немецкого лейтенанта, чувствовал в своей ладони хватку его руки – хватку живого, испуганного человека, такого же, как он сам. Когда через неделю их часть бросили в лихую, отчаянную контратаку на том самом участке, Степан поднялся из окопа одним из последних. Он вскинул винтовку, прицелился, и не смог нажать на спуск. В эту секунду нерешительности немецкая пуля нашла его. Он упал на подмерзший скат бруствера, не успев понять, что именно убило его: свинец или та самая, обретенная в лесу и непереносимая для солдата правда, что по ту сторону фронта – такие же люди.
Алексей Мамин вернулся в Тулу, к жене и двум дочкам, которых не видел три года. Он не говорил о войне. Никогда никому не рассказывал ни о волках, ни о немцах в лесу. Но каждую зиму, когда ветер выл в печной трубе по-особенному громко, он подолгу стоял у окна, прислушиваясь. Потом крестился и шёл спать. Свой долг он считал исполненным. Умер Лёшка своей смертью, в тысяча девятьсот пятьдесят втором году.
Фома Конев войны не бросил. Он видел, как рухнул старый мир, и почувствовал в этом хаосе свой шанс. Он примкнул к красным. Не из идейных соображений – он плохо понимал в марксизме.
Андрейка Зимин был похоронен с воинскими почестями в братской могиле где-то под Пинском. Мать получила казённую похоронку и скромную пенсию. В его родной Калуге на мраморной стене среди сотен других имён выбили и его – «рядовой А.П. Зимин». О волках и о том, как он погиб, не знал никто.
