Хелен ненавидела больницы. С шестнадцати лет она старалась избегать их, будто находится под страхом смертной казни. Даже одна, абсолютно любая мысль об этом месте заставляла её вспоминать о матери. Девушка так сильно их сторонилась, что её друзьям приходилось давать ей успокоительное, дабы затащить её туда. А если она туда и ходила, то только после уговоров друзей и мужа, или когда сама чувствовала недомогание больше недели. В остальное время она жила под её постоянным девизом «посплю и всё пройдёт» в большинстве случаев так оно и было. Но не в этом.
Кабинет, в котором сейчас сидела девушка немногим отличался от миллионов таких же кабинетов. Пахло антисептиком и лекарствами. Вдоль стены стояли большие стерильные шкафы. Хелен не заметила как вошёл врач и продолжила смотреть в никуда. Врач оказался пожилой мужчина лет пятидесяти с добрыми глазами. «Хелен Локамп?», — чужой, хрипловатый, голос вырвал её из своих мыслей: «Всё в порядке?».
«Да, всё хорошо, извините», — Хелен свой голос показался чужим. Слишком жёстким. Хелен попыталась улыбнуться, наклонив голову на бок — привычка, перенятая от мужа. Но улыбка получилась натянутой, а движение головой вызвало резкую вспышку боли, которую, как казалось девушке, она удачно проигнорировала и подавила.
«Как вы себя чувствуете?», — Девушке показалось, что врач её жалеет. Что-то в его голосе говорило ей об этом.
«Ничего не изменилось.», — Почему-то эти слова дались Хелен с трудом. Язык заплетался.
«Понятно. Мне пришли результаты ваших анализов. Вы можете сами увидеть, что на томографии выделяется достаточно крупная височная часть головного мозга. Это глиобластома.»
«Простите, но я не понимаю»,- не то, чтобы Хелен плохо училась, но она всегда была далека от медицинских терминов. Сейчас на экране она видела только снимок мозга на котором белым цветом было выделено место у виска. Но слово «Глиобластома» не показалось ей чужим. Будто она знала его, но не могла никак вспомнить. Создавалось ощущение, что значение этого слова было забито в самую глубь её памяти, как какая-то вещь, приобретённая совершенно спонтанно и закинутая в глубь шкафа, только чтобы забыть о ней.
«Глиобластома — это злокачественная опухоль в головном мозге», — врач опустил взгляд, словно стыдился смотреть в глаза девушке», — Рак, проще говоря.
«Я умру?», — Врач удивлённо поднял на Хелен округлившиеся от глаза. Не каждый человек способен спросить о своей смерти напрямую. Однако, любой человек заслуживает знать о сроке, так любезно предоставленным ему болезнью. Особенно, если его срок ограничен: «Да», — с нескрываемой скорбью ответил мужчина, однако Хелен показалось, что в этой скорби было больше игры. Он уже открыл рот, чтобы продолжить говорить, но Хелен прервала его. «Сколько мне осталось? Год? Два?», — Голос девушки казался мужчине пустым и незаинтересованным в том, о чём она его спрашивает.
«Два или три месяца. Хирургическое вмешательство в вашем случае противопоказано. Опухоль разраслась слишком сильно», но мы запишем вас на лечение, проведём химиотерапию и впереди у вас будет пара лет счастливой жизни».
«Могу я отказаться от лечения?», — Хелен нервно теребила в руках край свитера. Сильнее всего сейчас ей хотелось просто уйти отсюда. Стены начинали давить, а она пыталась как можно скорее закончить разговор.
«Отказаться? Вы уверены, Хелен? Не стоит принимать такие решения сгоряча», — в голосе врача слышалось непонимание.
«Простите, но я не передумаю», — Хелен встала: «Простите, мне надо многое обдумать. До свидания».
Девушка вышла из кабинета, а затем и из здания больницы.
На улице шёл дождь, однако Хелен не обращала на него абсолютно никакого внимания. Впервые за десять лет девушке казалось, что её жизнь рухнула, рассыпалась, распалась на мелкие кусочки, которые невозможно снова собрать воедино. Люди, изредка торопливо пробегающие мимо неё, удивлённо поглядывали на промокшую и не обращающую никакого внимания на дождь, переросший в ливень, женщину. Капли дождя, падающие на её плечи и голову, били её всё сильнее, но Хелен даже не ускорилась, пытаясь быстрее дойти до дома, даже не достала зонт, который всегда лежал в её сумке: «На всякий случай», — говорила она всегда своему мужу. «И вот, спустя десять лет история повторяется», — с горькой усмешкой думала Хелен, вспоминая мать.
Девушка дошла до квартиры, не понимая абсолютно ничего. В голове крутились слова врача «Глиобластома. Рак. Два или три месяца». По прибытии в квартиру она приняла душ и переоделась в сухую одежду. Муж должен был вернуться только через два часа.
Девушка села за стол, открывая поисковик в телефоне. Ей сразу стало больно, слишком ярко. Она уменьшила яркость дисплея, осознавая, что раньше была на таком режиме постоянно. Сейчас же, яркость была почти на минимуме. После запроса «Глиобластома головного мозга» на экране всплыла куча сайтов. Информации было так много, что у девушки лишь сильнее разболелась голова. Выяснилось, что у женщин глиобластома головного мозга возникает реже, чем у мужчин, возникает у людей старше пятидесяти лет и очень редко передаётся по наследству за счёт специального гена. Хелен двадцать шесть лет и глиобластома передалась ей от матери.
— Класс! Просто супер! — Хелен злилась. Она отчаянно хотела жить. Хотела иметь детей, путешествовать, но все планы оборвала внезапная болезнь.
Резко девушка почувствовала приступ тошноты. Она едва успела добежать до туалета, когда её начало рвать. Желудок скручивался в спазмах. Единственное, что выходило из неё — это желчь. Хелен не ела нормально уже несколько дней из за головной боли и постоянного чувства тошноты. Горло сильно саднило. Её тошнило около пяти минут, за которые она успела вспотеть, заплакать и чуть не умереть от боли, которая рвала её тело на части как свора бродячих и голодных собак, накинувшихся на спасительный кусок мяса. Как только Хелен перестало рвать, она легла на холодный кафель ванной комнаты и уснула.
Пришла в себя девушка от ещё большей головной боли, которая лишь усилилась от лежания на твёрдой поверхности, нагретой её собственным телом. На дрожащих ногах она с трудом встала и нажала на кнопку смыва. Вышла из ванной и легла на диван. Она снова почувствовала тошноту и усиливающуюся головную боль — симптомы, которые стали её постоянными спутницами за последние несколько недель. Послышался звук открываемой входной двери, а затем голос её горячо любимого супруга.
— Хелен, я дома!
Девушка попыталась ответить мужу, однако из её горла вырвались лишь хрипы, причиняя ей лишь большую боль.
Послышались торопливые шаги, после чего из коридора показался и сам мужчина.
— Хелен? — как только девушка попала в поле зрения мужчины, его карие глаза округлись. Девушка догадывалась, что выглядит она, мягко говоря, не идеально. В конце концов в зеркало она себя не видела с того момента как приняла душ. Она и сама предпочла бы не видеть себя сейчас.
— Эрих… — Хелен только и могла произнести имя своего мужа перед тем как сильнее свернулась калачиком и закрыла глаза, пытаясь хотя бы позой облегчить ту тошноту и боль в желудке, какую испытывают только при очень долгом голодании. Она чувствовала как большие руки подхватили её под плечи и колени, прижимая к широкой груди. А потом была темнота.
Прошёл месяц с момента постановки диагноза. Хелен назначили наркотические обезболивающие, которые немного затуманивали разум, что несильно нравилось девушке, но они заглушали боль значительно сильнее чем предыдущие многочисленные препараты, а потому Хелен предпочитала их всем предшествующим препаратам, которые вызывали лишь адскую боль в желудке.
Сейчас хелен лежала в большой кровати. Рядом с ней сидел её супруг, крепко, почти до боли, сжимая её руку. Эта грань между обычным сжиманием ладони и болью доставляла Хелен некое удовольствие.
За этот месяц многое изменилось. Хелен практически перестала есть и двигаться. Её щеки впали, а кожа побледнела до такой степени, что её можно было бы сравнить с листом бумаги. Появилось раздражение от солнечного света. Начали выпадать волосы, что порой расстраивало Хелен куда сильнее, чем знание о скорой кончине. Эрих знал, что само известие о смерти далось ей очень трудно, а потому не воспринимал её равнодушие к смерти в серьёз, зная, что она всё ещё не приняла этого.
Никогда вера в чудо не была так велика как сейчас, когда прекрасно знаешь, что никакого чуда уже не случится, но неустанно продолжаешь верить, потому что это единственное, что хоть как-то может облегчить этот великий всепоглощающий страх. Страх перед смертью.
*****
Хелен стояла в больничной палате. Запах озона и лекарств, стерильная белизна простыней так сильно въелись в неё, что стали её сущностью. Койка у стены была пуста, на одеяле лежала белая простыня. Вокруг кровати были вплотную расставлены капельницы, и какие-то аппараты о предназначении которых Хелен не сильно-то и хотелось знать. Но койка была пуста, а значит мамы здесь нет, значит мама…
— Солнышко…- перед Хелен стояла женщина лет сорока на вид. Вокруг её лица снова вились длинные каштановые волосы, которые выпали из за химиотерапии. Яркие карие глаза, которые смотрели на неё с величайшей любовью. Губы больше не были потрескавшиеся из-за постоянной тошноты. Она была прежней — той, кого Хелен помнила до постановки диагноза.
— Мама… — слово хрипом вырвалось из груди Хелен. Только сейчас она осознала, что плачет, почувствовав нежное прикосновение руки матери к её щеке. Такое давнее, такое забытое.
— Пойдём со мной…- женщина протянула к Хелен свои худые руки.
Она кинулась в объятия уже как десять лет мёртвой матери, однако не почувствовала ни тёплых объятий, которые так ожидала, ни даже самого осушения прикосновения.
Хелен резко дёрнулась в кровати и открыла глаза, тут же почувствовав адскую головную боль.
Сон.
Эрих сейчас дремал рядом с ней. Под его глазами были огромные синяки, щёки впали, а кожа была бледная от нескольких дней без сна.
— Хелен? — голос мужчины сейчас был взволнованным. Однако взволнованность чувствовалась в его голосе не меньше чем усталость и не меньше, чем та всепоглощающая любовь, которая, как казалось раньше, могла победить даже рак. Но она не могла. Ничто не могло. Было слишком поздно.
— Эрих, мне страшно… — было заметно, что её голос сильно ослаб. Её ранее нежный голос, сейчас охрип, стал куда тише.
— Я знаю. Я знаю, Хелен… — Мужчина прижал Хелен к своей широкой и тёплой, в отличии от жены, груди, в которой всё ещё билось здоровое сердце. Билось точно, без единого изъяна. Билось крепко.
*****
Настала зима. Холод декабря опустился на город. Дни становились всё короче, а ночи длиннее. Снег — и тот, будто чувствует траур, опускающийся на одну из тех многих квартир, о которой идёт речь. Он падает не танцуя, не красуясь своими пышными хлопьями в тёплом свете уличных фонарей, а падает ничком, готовый стать серой грязью под шинами проезжих машин и под ногами прохожих, спешащих на работу.
В квартире царил полумрак, пахло лекарствами.
Хелен часто стала ловить себя на том, что корила себя за то, что отказалась от лечения. В мыслях то и дело пробегала мысль: «Осталось около месяца. А я могла бы жить ещё пару лет. Жить… Как же я хочу жить!»
*****
Приступы отчаяния случались с Эрихом, когда Хелен спала. Тогда он смотрел на ее лицо, которое тихо и почти неслышно дышало. Он видел как постепенно и слабо вздымается её грудь при вдохе. Как будто это давалось ей с невыносимым трудом. Ему чудилось, что он слышит биение её сердца. Даже не слышит, а чувствует. Чувствует каждой клеточкой своего тела. Чувствует как с каждой минутой её, ещё пару месяцев назад здоровое сердце, сейчас бьётся всё слабее. Каждое мгновение, когда её дыхание и без того, ослабленное
болезнью, сбивалось, его собственное сердце сначала замирало, а потом начинало биться в бешеном ритме.
Он боялся. Он ужасно боялся потерять её. Боялся до дрожи в голосе. Боялся до тошноты. Но он никогда не показывал этого. И знал, что не покажет никогда. Выражение «Мужчина не имеет права испытывать страх», вбитое в него с малых лет родителями, давало о себе знать.
*****
— Эрих.. — сейчас Хелен лежала на боку, повернувшись к сидящему на краю кровати и держащему её руку, мужу. Сейчас она была куда бледнее обычного. — Ты чувствуешь этот запах? — голос девушки слабел всё сильнее.
— Какой запах, Хелен? Пахнет только лекарствами. Всё в порядке. — Эриху стало не по себе, но он поспешил скрыть это, гладя свою жену по голове.
— Как будто кто-то умер…- В голосе Хелен теперь слышался почти панический страх, постепенно начинающий окутывать и Эриха.
Мужчина замер на мгновение, а затем продолжил гладить девушку, успокаивая.
— Всё хорошо, Хелен. Тебе кажется. Ты просто не выспалась. Всё в порядке. — Эриха это панически напрягло, однако он, придерживаясь воспитания, не подал виду. Хелен с непониманием разглядывала комнату в которой находилась, будто ища что то.
— Ты слышишь? — Её голос излучал в большей степени непонимание — Ребёнок плачет…
Однако Эрих не слышал даже намёка на присутствие, а тем более и на плач ребёнка.
*****
Снова та же палата. Та же койка, но на этот раз она не пустая. Накрытое белой простынёй на ней лежит тело. Тело, источающее смертельный, ужасающий холод. Холод, впивающийся в самую душу. И запах. Хелен только сейчас заметила, что в палате пахнет кровью.
Из под простыни торчала кисть ладонью вверх. Эту руку Хелен бы не спутала ни с чьей другой. Не в этой жизни.
Перед Хелен лежало тело её матери. В палату вошёл врач, чтобы констатировать дату смерти.
Сначала она увидела её руку — бледную, восковую, выглядывающую из под простыни и свесившуюся с больничной койки.
Хелен хотелось кричать, но горло сдавило невидимой петлёй. Зрачки расширились, поглощая свет, и в этой, до мерзости стерильной обстановке тело матери, скрытое под простынёй, приобретало величие падшей статуи.
Девушка не заметила как подошла к телу и сдвинула белую простыню, которая для неё ощущалась высокой стеной, по одну сторону которой стояла она, а по другую её мать.
Её глаза перестали быть глазами в своей сущности. Они стали двумя тёмными дырами, через которые смерть заглядывала в мир живых. Губы были обкусаны до мяса, создавая ужасающую картину, которая заставляла ритм сердца сбиваться.
Сердце — это безумное животное, которое с огромной силой бьётся в клетке из рёбер, заставляя чувствовать своё биение даже кончиками пальцев. Холод пополз по позвоночнику, превращая спину в ледяную реку. Мертвецкий мороз разливался по ней, как река, которая весной вышла из берегов. В комнате не хватало воздуха. Девушка пыталась ловить ртом спасительный газ, но ловила лишь пустоту, словно выброшенная на берег рыба. К горлу всё ближе подбирался ком, и чем ближе он был, тем большим он ощущался. Он с каждой секундой рос в геометрической прогрессии, и Хелен не могла ничего с этим поделать.
Стены в комнате стали мягкими. Они всё сильнее начинали давить на девушку, будто существа, что обрели душу, и теперь пытались сжать девушку.
Она попыталась попятиться, но ноги будто приросли к полу. Пальцы свело судорогой. Ей казалось, что на сейчас упадёт замертво, став вторым трупом в этой комнате.
Хелен попыталась закричать, но из горла вырвались лишь жалкие хрипы, похожие на агонию умирающего животного. Она упала на колени, не чувствуя боли от падения. Только сейчас она ощутила солёную влагу на своём лице. Девушка резко дёрнулась, пытаясь подняться.
Хелен дёрнулась в кровати, тут же почувствовав большие и шершавые ладони Эриха на своих плечах.
Сон.
*****
— Эрих… — голос Хелен слабел — Я не боюсь. Это хорошо. что я умру. смерть добрая. Она забирает тех кто устал…
— Да, Хелен, это хорошо. Всё хорошо…
То что сказала Хелен — её реальное мнение, к которому она пришла после долгих раздумий. Сначала она считала, что не больна и отрицала само существование смерти. Потом относилась к ней нейтрально и даже с иронией. И вот сейчас, она ждёт смерти, как избавление от всех мучений, которые когда либо так любезно предоставила ей жизнь.
Для неё жизнь — это длинная дорога. Дорога, которую проходит каждый, чтобы потом умереть с улыбкой на лице.
А смерть — награда. Награда за всю пройденную дорогу. Смерти надо радоваться, ведь она избавит её от боли. Но самая большая причина, по которой она ждала смерти — встреча с матерью. Всю жизнь она хотела задать ей один вопрос, но всегда боялась ответа. А потом матери не стало.
А вопрос звучит так: «Кто мой отец?».
Хелен замерла. Резко, будто марионетка, которой натянули все нити. Взгляд, ещё секунду назад живой и осмысленный, сейчас отключился. Зрачки расширились настолько, что поглотили радужку.
На мгновение в комнате настала тишина, какая извещает о скорой буре. Запахло озоном. А потом её тело перестало принадлежать ей.
Оно резко выгнулось, будто через позвоночник пропустили волну тока. Голова резко дёрнулась назад, разбив затылок о спинку кровати. Резкая боль разразилась мощным фейерверком по всему телу. Теперь её трясло: руки, сжатые клешнями, ноги, бьющие матрас с силой, какой у девушки никогда не было, челюсти, сжатые так, что зубы скрипели, растирая эмаль в порошок. Глаза закатились до такой степени, что стало видно лишь белки — влажные, желтоватые, с лопнувшими капиллярами.
Всё это время бледное лицо, сейчас стало синевато-багровым. На отголосках сознания она чувствовала как её перевернули на бок. Она слышала взволнованный, почти панический голос мужа, вызывающий скорую. Она чувствовала как её руку крепко сжимал в своей её супруг. Она чувствовала нежные поглаживания больших и таких родных шершавых ладоней, но ничего не могло даже минимально облегчить её агонию.
В какой-то момент судороги отпустили. Тело Хелен ослабло. Глаза оставались открытыми. Лишь зрачок, находившийся в правом глазу, расширился до таких размеров, что практически покрыл открытую поверхность глазного яблока и замер.
Последнее, что она увидела своим здоровым глазом, полным слезами боли и страха — лицо. Побледневшее и состарившееся на несколько лет от страха лицо любимого супруга.
А потом была темнота.
Болезнь взяла своё. Она нанесла последний, сильнейший, смертельный удар — отёк мозга.
В мгновение её лицо разгладилось. Судороги отпустили. Челюсть безвольно обвисла. По подбородку стекала пена кровавого оттенка — Хелен прикусила язык, даже не заметив этой мельчайшей боли по сравнению с той агонией, в какой прибывала секунду назад. Глиобластома выиграла последний раунд, превратив человека в пустую, бездушную оболочку, которую скоро накроют белой простынёй.
Эрих смотрел на обмякшее тело невидящими глазами.
— Хелен… Пожалуйста.. — его голос был тихий. Будто он боялся нарушить тишину в которой всё ещё надеялся услышать спасительный вздох, увидеть малейшее поднятие груди, которого больше никогда не произойдёт. Его жена теперь лежала спокойно — без малейшего напряжения. Если бы не кровавая пена и закатившиеся глаза, то можно было бы подумать, что она просто спит. Спит спокойно. Впервые за многие месяцы — без боли.
«Почему? Почему именно она!? Что она сделала, за что поплатилась столь мучительной смертью?! Почему она!?», — в судорожной ярости думал Эрих. Он чувствовал, что начинает задыхаться, чувствовал ком, который подкатывал к его горлу, из за чего создавалось впечатление, что он с каждой секундой увеличивается в несколько раз.
К горлу подступила тошнота. Эрих едва успел добежать до унитаза, когда его вырвало. Пока его рвало он не думал не об адской боли в желудке, из которого выходила лишь желчь, не о сильнейшей боли во всём теле, от долгого сидения в одной позе, а затем из за резких движений. Сейчас, в эту секунду он думал лишь о Хелен, которая всего месяц назад точно так же стояла на коленях, рыдая от боли когда из неё в течении нескольких минут выходила только желчь.
*****
Год спустя.
Эрих сидит у края кровати. Сердце бьётся настолько сильно, что так и норовит вырваться из груди. Его тело охватила паническая дрожь.
На кровати перед ним лежало изувеченное болезнью тело его жены. Хелен.
Один глаз был закрыт, а во втором полопались капилляры, он пожелтел и закатился настолько, что нельзя было увидеть радужку. По подбородку и шее стекстекала окровавленная пена. Она была так худа, что мужчина без усилий мог разглядеть каждую кость и каждое сухожилие, которые выступали под её бледной, холодной и восковой кожей. Эрих попытался встать.
Мужчина резко сел на кровати. Рядом с ним, тихо посапыпая во сне спала Хелен.
Сон. Снова.
Эрих, тяжело выдохнув, поцеловал жену в лоб, встал с кровати и направился в ванную.
Подойдя к раковине, Эрих умылся холодной водой и посмотрел на себя в зеркало, висящее над раковиной. Губы обкусаны во сне, под глазами потемневшие мешки, выдающие его беспокойный сон.
На тумбочке стояли таблетки, прописанные ему психиатром. Упаковка была почти полная. Он выпил всего 3 таблетки. Эрих взял упаковку, дрожащими руками достал одну таблетку, поднёс к губам и замер, собираясь с мыслями. Спустя мгновение мужчина с яростью швырнул и таблетку и упаковку в стену.
В ванную, зевая, вошла Хелен и обняла его со спины: «Почему ты не принимаешь их? Ты же знаешь, это хорошие таблетки, они качественные». Эрих, накрывая её нежные руки своими шершавыми, ответил: «Я не хочу, чтобы ты уходила». Хелен лишь сильнее прижалась щекой к его спине: «Ты ведь знаешь, я уже давно мертва».
Эрих молчал. Он знал. Ещё бы он не знал — психиатр объяснял ему это полгода назад, когда он впервые пришёл с жалобами на то, что «Видит жену». «Острая реакция на утрату», — сказал тогда врач, выписывая рецепт. «Галлюцинации. Лечение займёт несколько месяцев».
Эрих забрал рецепт, купил таблетки и положил их на тумбочку в ванной. С тех пор он взял их три раза — и каждый раз клал обратно.
Потому что с таблетками он оставался один.
«Я знаю», — наконец сказал Эрих. «Но я не хочу, чтобы ты уходила».
