Самым худшим решением мамы в жизни было сослать меня в летний лагерь.
Всю свою жизнь я ходила исключительно в городские лагеря и меня всё устраивало. Днём – я в лагере, а вечером – дома, в своей уютной комнатушке, имея всё для комфортного проживания.
Но всё же городские лагеря предназначены для маленьких детей, которых в целях безопасности лучше будет оставить в городе. А мне пришлось вырасти, и такие лагеря для малышни мне больше не подходили. Поэтому моя мама решила отправить меня в самый настоящий летний лагерь, вдали от города, посреди какого-то леса и недалеко от Чистополя. Причём сделала она это не просто так, а чтобы я «наконец-таки социализировалась». И, наверное, очевидно, что план по становлению социальным существом не сработал.
Как только я села в автобус, я почувствовала тоску. Единственное, что меня порадовало это то, что ко мне никто не подсел. Однако, моя идиллия разрушилась и, к разочарованию, я услышала то самое «девочка, можно к тебе сесть?». Я быстро кивнула и надела наушники, лишь бы ко мне больше не привязывались.
Спустя какое-то время мне, всё же, пришлось снять свою защиту от внешнего мира. Девочку, севшую ко мне, звали Амира и, на удивление, она оказалась очень даже ничего. Она сказала мне, что в лагере очень круто. Я ей не поверила. И правильно сделала.
По приезде в лагерь я уже поняла, что всё будет просто ужасно. Все отряды жили в длинном одноэтажном здании с двенадцатью комнатами, в каждой комнате по 3 кровати, одна из которых двухэтажная. И, как обычно, мне достался самый худший вариант – мне пришлось спать на втором этаже той самой двухэтажной кровати. Я не могла нормально убрать постель, а лестница, по которой надо было подниматься на саму кровать, была ржавая и хлипкая. В комнате было невероятно мало места и из-за этого располагаться на этой кровати и спускаться вниз чтобы достать что-либо из чемодана было настоящим испытанием.
До заселения в комнаты нас распределяли по отрядам. И в этом плане мне снова не повезло, ведь я оказалась в первом отряде, то есть в самом старшем. Меня наполняла обида от того, что меня и мою новую знакомую разделил какой-то невидимый барьер и я не могла ничего с этим сделать. Возможно, для кого-то нахождение в первом отряде показалось бы раем, но не для меня. А как только я увидала своих соотрядников я просто пришла в ужас – все они были здоровыми, высокими; они давили на меня со всех сторон, смотрели на меня своими злыми и презрительными глазами. Но не только соотрядники оказались страшными. В лагере страшным оказалось абсолютно всё. После расформировки по отрядам началась дискотека и всё вокруг превратилось в громкое, яркое и неадекватное месиво из людей и музыки. Меня заставляли танцевать, но мне было ужасно страшно и мерзко, а на глаза наворачивались слёзы. И это безумие продолжалось двадцать минут.
И можно подумать, что я со временем привыкла и с наслаждением проводила две недели вдали от мегаполиса. Но, к сожалению, нет. Дальше всё стало ещё хуже.
Главной моей проблемой стала пищевая избирательность. Вероятно, для кого-то я покажусь избалованной, раз не могу есть всё что мне дадут. Но дело совершенно в другом. Как только я видела перед собой пищу, изготовленную устрашающими женщинами-поварами на пропахшей капустой или супом кухней, мне становилось тошно. Я представляла эти огромные кастрюли с приторно-сладким чаем в котором плавали мухи или тараканы или, к примеру, тарелки с пловом или безвкусными макаронами, в которых были видны длинные волосы, похожие на щупальца. Я прекрасно знала, что во всей этой проклятой еде были отвратительные насекомые, поэтому мне приходилось питаться исключительно хлебом. Самым унизительным было то, что меня публично заставляли есть. На меня смотрели эти высокомерные глаза, они хотели, чтобы я съела что-нибудь похлеще куска хлеба. Но я не велась на их уловки, я знала, что они все за кулисами смеялись с меня и ненавидели меня, а не искренне заботились обо мне и моём здоровье.
Больше всего ненависти я испытывала не только к этим мероприятиям, на которых ты должен проявлять эмоциональность и лидерские качества. Мероприятия сильно уступали моим соотрядникам по уровню нетерпимости ко мне. В моём отряде было 4 девочки (если считать меня) и все они вызывали у меня чувство отторжения и неприязни. Мне бы хотелось рассказать о них по порядку. Первая – Даша. Она эдакий благородный лидер, одержимый игрой на пластиковой укулеле. Несмотря на свою «добрую душу» она постоянно командовала нашим отрядом, распределяла роли в мероприятиях и во всех бедах обвиняла наших мальчиков, которые просто не хотели поддаваться её системе. Только сейчас я поняла, что она напоминает мне сестру Рэтчед из «Пролетая над гнездом кукушки». Сестра Рэтчед тоже стремилась исправить всех тех, кто отказывался подчиняться её тщательно выстроенной системе. У Даши была ещё и подружка Настя. Настя – интересный экспонат. Она страдала от диабета и даже какое-то время находилась в коме. Однако вся соль заключается в том, что несмотря на свою болезнь у неё зависимость от курения. Каждый божий день она ныла о том, как ей плохо без её электронных сигарет, и мне так и хотелось сказать ей о том, чтобы она наконец закрыла свой рот. Она часто косо смотрела меня и за это я ненавидела её вдвое сильнее. Ну а помимо Насти была ещё Аня. Изначально Анечка мне очень даже понравилась. У нас, как позже выяснилось, были похожие увлечения, однако сладкая ложь вскрылась и под ней оказалась горькая и не самая приятная правда. Первым моим открытием было то, что у неё есть парень из второго отряда. И я не имею ничего против отношений, нет. Просто Аня с её возлюбленным Ромой постоянно торчали в комнате и занимались чем-то личным. Я не могла ни зайти в комнату, ни выйти из неё. А когда я находилась внутри комнаты им было плевать на моё «никчёмное» существование, и я слышала каждое слово, произнесённое из их уст. Из их отношений вытекает вторая мерзкая правда. Однажды, Рома сидел в нашей комнате. И в один момент Аня решила вдруг показать ему свои «достоинства». Мне было жаль его. Он был заключенным, а она надзирателем. Он, как собака, которую наказали, смотрел в телефон, делая вид будто бы ничего не происходит толком. Мне была тошно находится там. Я хотела убежать далеко-далеко и зарыться в нору, как мышь. Я не могла понять, почему всем было нормально от увиденного, я ничего не могла понять. У меня было навязчивое ощущение, что я видела что-то, что никогда не должна была увидеть. Но чувство отчуждённости я больше всего почувствовала не в тот день. Когда я вместе с Дашей, Аней и Ромой сидела в комнате, Аня вдруг произнесла то, что я и ожидала услышать от окружающих:
– Я уважаю в этой комнате всех, кроме одного человека.
Я даже не поняла, для чего она вообще сказала это. Не помню, что конкретно я почувствовала тогда. Кроме вышеупомянутого чувства отчуждённости, вроде бы ничего. Может, к тому моменту я вообще уже разучилась испытывать какие-либо негативные эмоции. Мне уже было всё равно. Я окончательно разочаровалась в Ане. Да и не только в ней. Я вообще не могла понять, за что ко мне такое несправедливое отношение. Да, возможно я и странная, не разговариваю ни с кем, но это не причина для того, чтобы на постоянной основе вытеснять меня из коллектива. Я никому не делала ничего плохого. До поры до времени.
От чувства ненужности и сильного одиночества я начала постоянно строчить своему любимому. Связь была невероятно плохой, но я смогла отыскать пару местечек, где интернет был в достатке. В какой-то момент я так привязалась к нему, что от сумасшествия объявила его своим парнем, начала говорить омерзительные вещи. Я не имела чёткого понятия того, что есть любовь и ничего не осознавала. Мой любимый понял, что я схожу с ума. В один прекрасный день он просто взял и послал меня куда-подальше. Я окончательно убедилась в собственной ненужности. Тот день был для меня точкой невозврата. У меня полностью поехала крыша от происходящего со мной. Я перестала мыться и в принципе ухаживать за собой. Слёзы впервые ручьями лились из меня, а я продолжала контролировать всю эту желчь, которая скопилась внутри моей, и так прогнившей души. И единственный, кто обратил на моё состояние внимание – парень вожатый нашего отряда. Он узнал о моём горе только тогда, когда меня пришлось положить в изолятор. В лагере начал распространяться вирус, и дети один за другим ложились в больничное крыло. Именно в тот момент я обрела настоящее счастье. В том отделе изолятора, в котором я лежала никого кроме меня не было. Я снова надела наушники и погрязла в эскапизме. Мне было поистине хорошо – одна, в четырёх стенах, без людей. Единственное, что я должна была делать изо дня в день – пить таблетки и держать градусник. Время от времени, конечно, появлялись лицемерные лица соотрядников, приносивших мне еду с личинками и штукатуркой. Это раздражало больше всего. Эти дураки добирались до меня даже тогда, когда я была внутри своего безопасного мирка, защищённого от зла, которое так и хотело пробраться ко мне и поглотить меня целиком и полностью. В ответ на их «угощения» я просто смотрела на них, как на стадо собравшихся возле пастуха баранов, и всем своим телом показывала, чтобы они уже навсегда отлипли от меня и моего мира. После того, как они все дружно уходили, я молилась, чтобы остаться лежать в изоляторе всю оставшуюся смену. Через пару дней я поняла, что Бог
За день до выпуска из изолятора наш отряд успел измениться. Некоторые ушли в другой отряд, а некоторые остались. Были и те, кто из второго отряда перешли в наш. И, честно говоря, лучше бы состав нашего отряда не менялся вообще. Надо мной стали издеваться ещё больше. Но, как говорится, везде есть свои плюсы – Настя покинула нашу общину, при этом периодически появляясь в нашей комнате и занимая моё место, чтобы посушить дешёвым феном свои палёные волосы, параллельно бросая ненужные извинения. А я тем временем должна была стоять в комнате с кружкой чая в руках, чувствуя себя, как обычно, лишней. Я так хотела прогнать эту Настю с моей новой спальни, оскорбить её как-нибудь, чтобы она знала своё место. Но я не хотела, что бы ко мне начали относится ещё хуже, поэтому мне оставалось только молчать и терпеть. Я всю свою жизнь молчала и терпела, я привыкла к этому.
Иногда мне приходило осознание того, почему ко мне относятся как к белой вороне. Вероятно, главной моей проблемой было не то, что я «стеснительная», а то, что я совершенно не могла показывать свои эмоции и переживания. Однажды у нас было мероприятие-квест. Одним из заданий было показать всем эмоцию или чувство, написанное на бумажке, которую ты должен вытащить из баночки. Все всё прекрасно показали, но только не я. Мне попалась ревность, и я искренне не знала, как она выглядит. Я знала, что ревность – плохое чувство, знала, что ревности у меня в достатке. И больше я ничего не знала. Я просто сидела так минуты три, пока меня не отпустили. С одной стороны я обрадовалась, что мне не навязывались, но с другой стороны я поняла, насколько же я ущербная и слабая.
Да, возможно, я вызывала чувство жалости. Я была похожа на некого гадкого утёнка в человеческом обличии. И эта схожесть положила начало концу. В один момент, вожатые решили полностью разрушить мне жизнь. И всё из-за того, что внезапно их розовые очки разбились стеклом внутрь, и они увидели какова реальность на самом деле.
Дело в том, что нам каждый вечер давали ленточки разных цветов. Самой лучшей ленточкой была красная, означающая проявление лидерства на протяжении всего дня. У всех моих соотрядников была хотя бы одна лента, а я, словно обделённая, ходила без них. И я считала это справедливым – я вообще не участвовала в жизни лагеря и мне было плевать на все эти мероприятия, квесты, ярмарки… Но почему-то мои вожатые-психологи вдруг решили, что я такая бедная и несчастная, без единой ленты и мне необходимо помочь. Их помощь больше походила на предательство, нежели на помощь. В один из вечеров, мне вдруг решили дать эту злосчастную красную ленту просто из жалости. Моё фарфоровое сердце было всё в трещинах, а после выдачи ленточки оно полностью разбилось. Мне было страшно, вдруг кто заметит эту неполадку и начнёт тыкать на меня пальцем, но всем было всё равно: все были страстно увлечены речью директрисы лагеря. А я почувствовала, как горячая жидкость непрерывно текла из моей грудной клетки. Через какое-то время я заметила, что это не совсем жидкость – это была некая субстанция цвета подаренной ленты, которая состояла из крови, паучьих лапок и каких-то белых осколков. Подо мной уже было озеро этой алой смеси, но никто её не видел. После речи директрисы все тупо уставились на меня с ненавистью в глазах. Куча глаз впилась в меня, а я делала вид, будто не замечаю этого. Ведь если бы я обратила свой взор на них, я бы закричала от боли, а они подумали бы, что я мало того, что несправедливая и нечестная, так ещё и сумасшедшая.
По возвращению в корпус с орлятского круга на проведение свечки, я окончательно поняла, что вожатые тоже настроены против меня. Они сделали так, чтобы меня возненавидели вдвое больше.
–А вы тоже задаётесь вопросом, за что… – спросил Савва, сидя на потрёпанном диване.
–Да… – ответил Рома, не отрывая своего взгляда от экрана телефона.
Большинство смотрело на меня исподлобья. И я понимала негодование всех этих разъярённых людей. Они все трудились ради этих бездушных ленточек, а мне ленточка, ещё и самая лучшая, досталась просто так. Но не я же была виновата в том, что мне её дали. Я просто спровоцировала вожатых на «добрый» и «благородный» поступок. Мне эти ленты вообще не были нужны. По окончанию смены я бы просто выбросила их все… Наверное, если бы я озвучила эту мысль при моих вожатых и соотрядниках, они бы ужаснулись. Я думала об этих взглядах, о глазах, о несчастной ленте. Порой мне казалось, что новые мальчики в нашем отряде относились ко мне хуже, чем те, что были у нас раньше. Периодически они переставали замечать моего существования и могли невзначай толкнуть меня. Я равнодушно относилась к такому, ведь для меня такое отношение к моему физическому телу было естественным. Я каждый день вспоминала фразу врача из больничного крыла о том, что в этом лагере принимают всех, даже тех, у кого есть поросячий хвостик. Так неужели я была настолько неадекватной для общества, раз меня считали хуже человека-мутанта? Я до сих пор задаюсь этим вопросом.
Самым лучшим открытием для меня была серая лада, подъехавшая к территории оздоровительного комплекса, в котором находился сам лагерь. В тот момент я даже не улыбнулась, хотя радовалась больше всех на белом свете. Когда я подошла к дверке автомобиля, я заметила огромное поле, расстилавшееся возле комплекса. На нём росло очень много земляники, наверняка пропитанной машинными газами. Больше всего мне понравился запах бензина и химозного ароматизатора, который уже не казался мне таким уж и ужасным. Небо в тот день было пасмурным, но обещанного дождя не случилось. На вокзале было невероятно темно и ледяной холод пробирал меня до костей. И это было всяко лучше того психологического лагеря, который навсегда отпечатался в моём сердце.
