Комната пахнет пылью и старыми духами. Окно открыто настежь, осенний ветер хлопает занавеской.
На подоконнике лежит записка. Шариковая ручка размазана в нескольких местах: «Надеюсь, меня смогут полюбить хотя бы такой…» Рядом с бумагой — мелкие капли. То ли от дождя, то ли слёзы.
Там же аккуратно сложена кофта. Когда-то она была тёмной, теперь выцвела до серо-сизого оттенка. Ворот растянут — чьи-то пальцы часто теребили его. Манжеты потёрты. Её много раз стирали, бережно, но время не обмануть.
В углу комнаты на полу сидит парень. Он не плачет в голос — плечи трясутся, он сдерживается. Губы шевелятся, и он повторяет одно и то же снова и снова:
— Я правда этого не хотел. Правда.
В дверях стоит полицейский. Мужчина за сорок, видевший много таких комнат. Он смотрит на парня, на открытое окно, на кофту. Молчит. Потом тихо, себе под нос, произносит:
— Жизнь человека… — он осёкся, подбирая слова. — Бывает, обманчиво долгая. А бывает — незаметно короткая.
В тот вечер, когда всё началось, тоже лил дождь.
Аня шла из школы, натянув капюшон. Отличница, староста класса, одна из тех, кого ставят в пример. У неё была лучшая подруга Лена, с которой они ходили по магазинам, болтали ни о чём и смеялись так громко, что прохожие оборачивались. Были родители, которые гордились её пятёрками. Всё было нормально. Даже хорошо.
Она уже почти дошла до дома, когда из-за угла выскочила компания. Кто-то толкнул, портфель упал в лужу, тетрадки поплыли. Кто-то засмеялся. Аня прижалась к стене, не зная, куда деть глаза.
— Эй, вы чего творите?
Голос был резкий, уверенный. Дима из параллельного класса — популярный, всегда в центре внимания. Он подошёл, оттолкнул одного из компании, поднял портфель.
— Идите отсюда, — бросил он тем, кто ещё сомневался. Те разошлись.
Аня смотрела на него снизу вверх. Вода стекала по её щекам — дождь или слёзы, непонятно.
— Держи, — он снял с плеч свою кофту, тёмную, почти новую, и накинул ей на плечи. — Замёрзнешь ведь.
— Спасибо, — выдохнула она.
Он улыбнулся, махнул рукой и ушёл, насвистывая. Она так и стояла, вжавшись в стену, пока кофта не промокла насквозь. Потом бережно сложила её, прижала к груди и побежала домой.
Она не знала, что это было дурачество. Трое парней, пять минут. Они репетировали, кто как сыграет «нападение», а Дима должен был сделать вид, что помогает. Просто шутка, чтобы поржать потом за углом. Через два дня он забыл о ней.
Аня — нет.
Они начали встречаться. Вернее, она думала, что встречаются. Он позволял себе быть рядом, иногда держал за руку на перемене, иногда провожал до дома. Для него это была репутация: «Дима гуляет с лучшей девочкой в классе». Для неё — всё.
Лена, её лучшая подруга, сразу невзлюбила Диму.
— Он не тот, кем кажется, — сказала Лена как-то после школы, когда они шли мимо магазинов. — Ты же знаешь его компанию. Они над всеми смеются. Аня, прошу, будь осторожна.
— Ты просто завидуешь, — огрызнулась Аня. Ей хотелось верить, что кто-то наконец заметил её по-настоящему.
— Я за тебя боюсь, — Лена остановилась, взяла подругу за руку. — Давай сходим в кино, как раньше? Забудь про него на один вечер.
Аня выдернула руку.
— Извини, не могу сейчас.
Лена посмотрела на неё долгим взглядом. В нём было что-то, похожее на прощание.
— Как хочешь, — тихо сказала она и ушла одна в сторону кинотеатра.
Они больше не ходили вместе по магазинам. Не болтали ни о чём. Лена перестала звонить первой. Аня убедила себя, что так даже лучше: теперь у неё есть Дима, а Лена просто не поняла. Но внутри что-то треснуло. Незаметно. Как нитка на старой кофте — не видно, пока ткань не начнёт расползаться.
Она перестала быть отличницей. Сначала четвёрки, потом тройки.
Отец до сих пор, проходя мимо её комнаты поздно вечером, замедлял шаг. Стоял три секунды. Не стучал. Потом шёл дальше. Мама каждое утро молча ставила на стол перед ней тарелку с кашей, хотя Аня уже месяц не завтракала.
Родители заметили не сразу, а когда заметили — завели разговор за ужином. Не злой, даже усталый.
— Что с тобой происходит? — спросила мама, глядя в дневник. — Ты же была нашей умницей.
— Мы в тебя столько вложили, — добавил отец, не поднимая глаз от газеты. — Дополнительные занятия, репетиторы… А ты нас позоришь.
Они не хотели её ранить. Просто устали. Просто не знали, как сказать иначе. Но для Ани эти слова прозвучали как приговор: «Ты ничтожество. Ты ни на что не годна. Даже нас ты подвела».
Она встала из-за стола, молча надела ту самую кофту — уже выцветшую, с растянутым воротом — и вышла на улицу.
Шёл дождь.
Он брал её с собой, только если не было других планов. Когда звонили друзья, он отпускал её руку и не оборачивался. Она шла домой одна. Он даже не писал: «Дошла?»
Она шла по мокрому асфальту, пока город не стал совсем чужим. Потом села на скамейку в каком-то дворе и достала телефон.
Сначала набрала его.
Гудки. Пять. Семь. Десять. *«Абонент не отвечает…»* Он не взял трубку. Может, был с друзьями. Может, телефон был в другой комнате. Может, просто не хотел говорить.
Тогда она набрала Лену. Старый номер, который не удалила, но не звонила по нему месяцами.
Трубку взяли на третьем гудке. На заднем фоне играла громкая музыка, кто-то смеялся.
— Алло? — голос Лены звучал отрывисто.
— Лен, это я. Мне очень нужно… можно я приду?
Пауза. Короткая, но бесконечная.
— Извини, сейчас не могу.
И положила трубку.
Аня сидела под дождём, сжимая телефон. Кофта промокла насквозь, ворот растянулся ещё сильнее от её дрожащих пальцев. Она встала и медленно пошла домой. Никто её не искал. Никто не перезвонил.
Она вернулась, когда родители уже спали. Прошла в свою комнату, закрыла дверь. Села за стол. Достала листок бумаги и шариковую ручку.
Написала: «Надеюсь, меня смогут полюбить хотя бы такой…»
Слёзы капали на бумагу, размазывая чернила. Она положила записку на подоконник, рядом с ней — кофту. Сложила аккуратно, как в тот первый раз, когда он дал её ей, а она прижимала её к груди и бежала домой счастливая.
Она открыла окно. В лицо ударил дождь.
На следующий день в школе Дима услышал сирены. Они доносились откуда-то из района Ани — далёкий, но не спутать ни с чем звук. На перемене за его спиной кто-то из одноклассников сказал другому вполголоса:
— Слышала? Отличница из десятого… та, староста… говорят, ночью.
Он не стал дослушивать. Он побежал.
Он примчался к её дому, когда полиция уже оцепила двор. Его пустили внутрь — он сказал, что он её парень, хотя никогда не был им по-настоящему.
Он увидел кофту. Свою старую кофту, которую забыл у неё. Выцветшую, растянутую — её носили каждый день. Потом увидел записку. И сел на пол, потому что ноги перестали его держать.
Он сжимал голову руками и повторял снова и снова:
— Я правда этого не хотел… правда… правда…
Полицейский смотрел на него, на открытое окно, на кофту. Потом произнёс:
— Жизнь человека… — он осёкся, подбирая слова. — Бывает, обманчиво долгая. А бывает — незаметно короткая.
Через месяц город снова накрыло тучами. Моросило.
Дима шёл по улице, держа под руку новую девушку. Её звали Катей. Она смеялась его шуткам, поправляла волосы и говорила, что он такой заботливый.
На поясе у него висела кофта. Старая, выцветшая до серо-сизого, с растянутым воротом и потёртыми манжетами. Он не думал о том, чья она. Просто носилась в рюкзаке — вдруг пригодится.
Похолодало. Катя поёжилась.
— Холодно, — сказала она.
Дима снял с пояса кофту и протянул ей:
— На, одень.
Она взяла, улыбнулась, надела. Кофта была чуть велика, ворот топорщился.
— Классная, — сказала Катя. — Винтажная?
— Ага, — ответил Дима.
Они пошли дальше. Дождь моросил по лицу новой девушки, по выцветшей кофте, по руке, которая сжимала ладонь Димы.
