I
Когда небо уже было укрыто маленькими звёздочками, побитый временем трактир с пошарпанными деревянными стенами и красноречивым названием «Уставший путник» понемногу начал наполняться людьми. Посетители у трактира были разнообразные: от солдатских офицеров, которых перемещали между полками и которым приходилось брать привал, до маргинальных слоёв общества, которые за кружкой пива размышляли, как бы нажиться на людях, и так уставших от Бонапартовских войн.
Между столами шустро ходил старый трактирщик. Знакомый некоторым посетителям как Маркус, тихими шагами старик разгуливал по скрипучему полу и быстро разносил заказы. Маркус, зная о богатстве валлонских земель на всякий сброд, старался лишний раз даже не пересекаться взглядами с посетителями во избежание проблем.
Уставший от старости корчмарь просто разносил заказы, не обращая внимания на людей рядом. В ответ на такое игнорирование клиенты тоже относились к Маркусу как к привидению: молча оставляли монеты на краю стола и, когда хозяин заведения пропадал из виду, тихо пили своё пиво или шнапс.
В один майский вечер внимание Маркуса неожиданно привлекли два непохожих между собой мужчины, одетые в старую, как сам трактир, одежду. Их было двое, но взгляд корчмаря был прикован к одному из них, так как тот с жадностью разглядывал всех людей вокруг. Маркусу это поведение показалось странным, но, несмотря на это, он принёс им два пива и пропал из виду.
Ставя две полные кружки на стол, Маркус засмотрелся на ещё более странную фигуру: худощавого парня с синими, трясущимися руками, который сидел напротив внимательного оппонента. Его товарищ громким голосом обращался к нему не иначе как Жак, постоянно что-то спрашивая. Некто Жак отвечал неловко и урывками. Вместо того чтобы осматривать всё вокруг, Жак прямо смотрел на своего оппонента. Его товарищ был на голову выше Жака, имел громкий, звучный голос и приметное крестьянское круглое лицо с тонкими бровями и большим выпирающим подбородком.
Аббатское пиво немного развязало язык молчаливому человеку, который выглядел лет на двадцать. Жак постепенно начал отвечать на попытки Яна (так звали его друга) завязать беседу. Уже имея мягкий румянец на щеках, появившийся от пива и голода, Ян говорил со своим товарищем уже не таким громким голосом.
— Слышал, как англичане наших разбили? Мужики говорят, более ста тысяч погибло. Да там почти все были: артиллеристы, кавалерия — все в земле. Побоище в нескольких милях отсюда произошло, а главное — туда даже ведьмаки боятся идти. Говорят, проклята та земля.
Внимательно слушая своего друга, Жак изредка вставлял пару фраз, которые дополняли диалог.
— А французы что? За Наполеоном ведь вся армия горой стояла. Неужели они там все тела и оружие просто так оставили?
— А как ещё? Из тысяч — десятки остались, и те боятся этого места как огня. Да и кто же их сюда пошлёт, а главное — ради чего? Тупые шпаги, ломаные мушкеты, пару пушек в лучшем случае со снарядами — Францию не восстановят. Да и кому они там нужны? Людвиг ведь в своих облаках летает, новому королю нужна новая конституция, зачем ему ещё и людей собирать? А нам это на руку: возьмём по три мушкета или ещё чего получше, продадим — и деньги иметь будем.
— Не знаю я… — уже сонным голосом сказал Жак. — Ведь это дивно: идти чёрт знает куда ради чёрт знает чего. Да и нельзя думать, что мы самые умные — таких как мы тут много.
— Чего ты не знаешь? Того, что у нас последние гроши, которые я на комнату здесь спустил? Мы здесь переночуем, а завтра нам даже на кухоль воды не хватит. Да, я не хочу сказать, что мы одни до этого додумались, но ты ведь сам подумай: сколько сюда свезли всего. Такие как мы на этой жиле смогут годами жить. Там ведь столько солдат было — у каждого что-то при себе было, а у кого ничего не было, так тем выдали. Подумай: штыки, снаряды — за такое хороший скупщик деньгами не обидит. Сейчас всё, что на хороший металлолом похоже, оторвут с руками. Наша задача — только взять и принести, разве не так?
Они переглянулись. Между товарищами повисла тишина. В глазах Яна ярко горел азарт — возможность забрать что-то ценное и при этом не встретить никаких препятствий. У Жака же мелькали мысли, которыми он пытался оправдать своё нежелание: он думал, что так просто всё не бывает — может, что в дороге случится или заметит их кто и обвинит в мародёрстве. Но он понимал: его товарищ не примет никаких возражений.
После нескольких секунд молчания горе-добытчики решили, что другого выбора у них нет. Жак принял решение оставить товарища и подняться по гнилым ступенькам в свой, как шутил Ян, «покой».
С болью в глазах Жак открыл дверь своего угла, где на него жалко смотрели два вонючих матраса, лежавших на полу, и одинокий маленький сосновый стол с одним стулом.
Сев возле стола, он почувствовал резкий запах сбруи и сена. Жак улёгся на свою койку, прикрывая лицо рукой. Он засыпал под звуки вечерней суеты. Слыша знакомый бас своего товарища, он предположил, что Ян останется внизу надолго — наверное, начал с кем-то спор. Так как денег на выпивку у него нет, этот спор закончится дракой — в этом Жак был уверен на сто процентов.
Стуки с нижнего этажа дополнило суровое урчание в животе. Голод ясно дал понять, что другого выбора на заработок у Жака нет: он либо обирает мёртвых, либо просит милостыню у такого же бедного народа.
II
Утром, когда первые петухи только начинают напоминать о своём существовании сонному люду, две тощие кобылы уже топтались по траве. Своей матовой шерстью и опущенной, будто от горя, гривой лошади были воплощением смуты и безысходности. Они лениво ступали по блестящей росе, которая ярко переливалась на солнце, подобно осколкам стекла или бриллиантам.
Со звуком дверного скрипа из второсортной ночлежки вышли сонные мародёры. Несмотря на вонючие матрасы и постоянные крики с нижних этажей, хороший сон убрал вчерашнюю лимонность с лица Жака. Юноша со стоном потянулся и с улыбкой разглядывал чистое и бескрайнее небо, в то время как его не очень активный товарищ плёлся сзади.
Со вздохом потрёпанный после вечера (без драки вчера, походу, не обошлось) Ян осмотрел рёбра своего коня, которые были видны через коричневую шерсть. Со звуком «И-и-их!» Ян уселся на спину своего верного скакуна. Уже привыкнув к своему наезднику, лошадка даже легко ободрилась — она послушно подняла гриву вверх, как бы ожидая указаний.
Несмотря на лёгкую хромоту своей лошади, Жак любил своего коня и, в отличие от своего сообщника, даже дал скакуну имя. Ласковое французское имя Белла подходило благородному животному, и она изредка даже отзывалась на свою кличку. Лаской в виде имени своего спутника Ян обделил — он обходился обыкновенным свистом или редким обращением не иначе как «сволочь».
Осмотрев всё вокруг, Ян дал команду скакать в левую сторону от солнца. Он считал, что именно так они движутся на север, ведь именно в той стороне шли бои между англичанами и французами.
В дороге между друзьями пробежал непринуждённый разговор. Смотря на то, как утром из домов понемногу начинают собираться мальчики с вёдрами и удочками, Жак предложил идею, что если их поездка с финансовой точки зрения будет успешной, то им бы не помешало бы разжиться удочками. Рядом с деревней, где они поселились, пролегала река, местная детвора регулярно по утрам ходит ловить рыбу.
На идею об удочках Ян хорошо подметил:
— Не знаю, какие из здешней детворы рыбаки, но домой вместо рыбы они возвращаются с улыбками и синяками, ведь по себе помню: меня когда-то друг, живущий по соседству, на рыбалку брал. Мне тогда лет семи не было, а ему, по-моему, двенадцать. Помню, у него удочка с ясеня была, говорил — счастливая, удачу приносит. Он её даже лаком покрыл, чтоб блестела.
Интересный парень был… имя я его не вспомню, но не забуду, как он мне постоянно твердил, что я ничего не умею, даже рыбу подсечь не смогу, как он всегда говорил. Ну, значит, после одного такого упрёка я, понимаешь, опытный рыбак, отбираю у него удочку со словами «смотри и учись». К слову, рыбак с меня тогда был никакой — сижу, смотрю, ничего не клюёт. Я подрасслабился, держу эту счастливую удочку, а рыба как дёрнет за крючок. Я, значит, рот открыл, удочку упустил, чувствую — висок дымится, поворачиваюсь назад, а он аж весь бордово-красный от злости. Не помню, как я от него до дома добежал, но помню, как он дедушке моему на меня настучал.
— А старик твой что? — с интересом сказал Жак.
— А старик ничего, надыбал где-то ровную палку и новую сбацал. Впрочем, спас он меня. Царство ему небесное.
— А кем твой дед был?
— У местного пана конюхом служил. Правда, он всё умел… Он был из таких, знаешь, которым только что-то в руки дай и в тишине оставь. Когда он умер, мне девять было, но к тому моменту я всё умел: как с деревом работать, как рыбу ловить, чтобы удочка при себе осталась, как лошади подковы прибивать, чтобы не ударила сзади. Как сейчас помню: «Лошадь — она почти как человек, всё чувствует и понимает, поэтому, когда ты к ней как к человеку, тогда и она к тебе с душой». О конях старик мог часами говорить, любил он их.
— Так улыбаешься, как будто старик не прав был. Разве это кукла какая? Это живое существо, хоть и немного глупее нас. Оно ведь как человек — тоже грустит, как мы. На то оно и живое, хоть и скачет тихо, но, наверное, и мыслить способно. Наш мир ведь как устроен: если что-то мыслит — значит существует. Не правда?
На вопрос умника Ян решил не отвечать — ему показались эти размышления идиотскими и даже в каком-то роде смешливыми. «Что он, шутит надо мной?» — на секунду подумал он. На мгновение тишины Жак подумал, что настроение собеседника как-то слишком быстро переменилось, смирившись с этим, он тоже замолчал. Ян задумался, что его напарник либо шутит с него, либо буржуйская натура проявляется слишком явно. В любом случае они оставили маленькое непонимание в стороне, ведь им и так было о чём думать.
На этой ноте они проскакали несколько минут в тишине, пока её не прервал один меткий вопрос:
— Слушай, я вот тебя сколько лет знаю, а всё равно об одном думаю. Как такого аристократишку, как ты, занесло в тот никчёмный притон, где я тебя нашёл? Как человек, умеющий читать и обращающийся ко всем на «вы», нашёл крышу над головой между опиумными торчками? Со мной-то всё понятно: матери я не знал, отца знать не хочу. Когда мне едва двенадцать стукнуло, я сбежал, и с того момента вся моя жизнь прошла в подобных притонах, в одном из которых я тебя и нашёл. Кому я нужен? От этого вопроса я лазаю везде, где можно, как муха навозная. А ты выглядишь так, будто тебе нравится это дно, в котором я нахожусь.
Этот порыв души поставил Жака в лёгкий ступор. Он летал в бескрайних облаках, и тут будто гром спустил его на землю.
— Не знаю, поймёшь ли ты. У меня род отца и матери — все люди в каком-то роде простые, и те и другие через армию в дворянство выбились. Так и жили. Я думал, что из лучшего света. Потом отец мой захотел славы, решил зарекомендовать себя перед короной. В результате, на правах генерала, он подавлял бунты. Помнишь те, с которых всё начиналось, когда крестьяне за хлеб бунтовали? Не сказать, что мы сильно обогатились, но именем он посветил, да так, что потом в дом ворвались революционеры, требующие равенства. Я ведь тогда едва сбежал. Одно у меня оставалось — материна фамильная брошь, и ту я променял… наверное, догадываешься где. В первое время на солнце показываться боялся — думал, схватят, как родню мою. Так молью в том проклятом притоне я и жил, между опиумом и водкой, до одного момента, когда узнал, что повесили и отца, и мать. Тогда от меня только тень осталась. Идти прислуживать писарем какому-то революционеру-дикарю я не стану. Объявить всем, какого я рода, и вернуть своё имение… сам знаешь, это самоубийство.
Историю Жака Ян встретил молчанием — он ожидал подобный ответ, так что после услышанного опять повисла тишина. В этой тишине даже монотонный стук копыт о сухую землю не пробивал наездников на очередной разговор. Ян опять погрузился в идеи о завтрашнем дне: он думал, какие скупщики есть в округе, кто может хорошие цены предложить, с кем нужно поддерживать контакт и так далее. Жак погрузился в очередные облака, только в этот раз не такие светлые. Разговор о прошлом навеял ему воспоминания об украшении его матери, которое она когда-то оставила перед смертью. Он помнил ту брошь и помнил, как он её получил.
Когда-то его мать принесла эту золотую вещицу и положила ему прямо в руки. Своим звонким голоском она говорила про значимость этой, на первый взгляд, мелочи — это была семейная реликвия, которая имела чуть ли не религиозное значение для всей семьи. Мама говорила, что эта брошь — единственное воспоминание о её отце. После одного из своих походов он принёс эту брошь ещё бабушке Жака в знак своей удачи.
Многие дворянские семьи имеют традицию передавать драгоценности под видом реликвий — для Жака это не было чем-то уникальным или необычным. Что же было уникальным, так это тот звонкий голос матери, когда она передавала эту несчастную брошь. Голос, полный доверия и любви — именно с такими нотами она с ним говорила. Родители любили Жака, он был единственным ребёнком в семье. Он рос ребёнком, который запомнил ту материнскую лёгкую строгость, которая вмиг испарилась в тот момент, когда мать передавала ему эту старую реликвию с маленькой царапинкой внизу и немного потемневшим от времени золотом.
Он не хотел помнить тот момент, когда обменивал эту брошь. Он помнил ту горсть опиума вперемешку с табаком, которую он купил за деньги с продажи. Эта горсть лежала на столе между вонючими дубовыми стенами и тусклым жёлтым светом. От одной только мысли о том, что он сделал, его бросало в дрожь, он чувствовал отвращение к самому себе. Он считал, что попал в немилость судьбы, он ненавидел процентщика, который с жадностью торговался за брошь, он ненавидел Яна за то, что начал этот разговор, он ненавидел Бога. Он был уверен, что обречён на страдания, не заслуживая их.
Как будто в припадке, Жак пялился в одну точку. Он не смотрел на Яна, который уже пожалел о том, что начал этот разговор, и который поглядывал с опаской на товарища. Они в тишине скакали до того момента, пока Ян не заметил, что они движутся по холму вверх. Через несколько секунд он скомандовал остановиться, тем самым отвлекая Жака от странного припадка воспоминаний.
III
Будучи на холме, они заметили, что лошади были в изнеможении: уставшие животные уже еле-еле перебирали копытами. Исходя из того, что лошади не представляли собой уже никакой важности, Ян подал решение дать лошадям небольшой привал: «всё равно от уставших лошадей толку мало». Ян и Жак бодро соскочили со своих сёдел и прошли пару метров к вершине невысокого холма.
Стоя на холме, они увидели зрелище, которого никак не ожидали увидеть. Всё поле было укрыто трупами солдат, будто покрывалом. Они не ожидали увидеть картину таких масштабов: некоторые тела были придавлены трупами своих лошадей, кому-то ядро пробило всю грудь до такой степени, что через синего бедолагу можно было просунуть руку, практически у большинства отсутствовали конечности, а у некоторых на лице до сих пор застыла гримаса ужаса.
Ян и Жак оглянулись на своих лошадей. Бэлла и Сволочь бессильно упали на землю, по ним было видно, что далеко на них не уедешь. Приняв тот факт, что другого выбора у них нет, они решили спуститься вниз и начать поиски хоть какой-то наживы.
С каждым шагом вниз они всё больше начинали жалеть о принятом решении отправиться сюда. Красная, выжженная кровью земля начала проглядываться всё ярче и ярче. С каждым шагом, смотря на лица, которые кровожадно были обглоданы крысами, Жака начинало лихорадочно трясти, в то время как Ян старался любым методом не обращать внимания на обстановку, но неуклюже старался насвистывать услышанную когда-то мелодию, тем самым не совсем успешно пытаясь отвлечься от реальности вокруг него.
С каждым шагом гниющий смрад трупов усиливался сильнее и сильнее. Этот ни на что не похожий запах, подобно греху над душой, нагнетал, что он будет сопровождать мародёров всю их последующую дорогу. Запах трупного гниения тяжело описать или забыть — он уникален хотя бы тем, что к нему нельзя привыкнуть. К любому нормальному аромату, как, к примеру, к лаванде или шоколаду, человек может принюхаться, тем самым не обращать на него особого внимания в дальнейшем контакте, в то время как смрад гнили только может усилиться, тем самым напоминая человеку, что его присутствие на месте рассадника запаха лишнее.
Смотря на десятки летающих мух, Ян прикрыл лицо платком, надеясь, что это убережёт его от смрада. Проходя между телами убитых солдат, всё дольше и дольше у них появлялось чувство отвращения. На некоторых ранах уже появлялась плесень, а некоторые уже сгнили до состояния мумии.
Пройдя несколько метров, Ян заметил тело в приметном позолоченном мундире: бедолага умер быстро, метким выстрелом в голову, его тело лежало на вершине своеобразной кучи, сделанной из трупов, поэтому оно не было так изуродовано, как тела его сослуживцев, лежавших внизу.
Подойдя к уже бывшему адъютанту, Ян молча и с отвращением на лице разорвал тулуп офицера, который подсох на солнце. Во внутреннем кармане лежало потрёпанное письмо, которое когда-то было аккуратно сложено и спрятано.
Достав письмо, Ян тут же бросил тело на кучу, на которой оно лежало. Урывистыми движениями он расправил письмо и, держа его в одной руке, начал понемногу читать:
— До-ро-га-я Ели-за-ве…
Не дочитав имя адресата, Ян шустро сунул письмо Жаку, смотря на него, как на лакея.
Послушно Жак взял письмо в руки, и его уверенный голос на мгновение перебил дух смерти, который витал в округе.
Дорогая Елизавета,
Мне очень хочется узнать, как твоё самочувствие, но я больше чем уверен, что я увижу тебя раньше, чем ко мне прибудет твой ответ на это письмо. Моя уверенность в том, что я прибуду к тебе целым и невредимым, больше чем оправдана — англичане не умеют сражаться на земле, в отличие от нас.
Мы сражаемся на своей территории за свою свободу и будущее, в этом полагает наша главная сила, и именно это нам сказал сам Бонапарт: стоит ему промолвить слово, как мы все готовы без всяких сомнений положить на его дело всё наше дело и душу. Все генералы и капитаны гордо называют нас сыновьями Франции, я чувствую их уважение к нам, так как они чувствуют нашу лояльность к идее великой империи.
Я настолько уверен в нашей победе, что даже приготовил тебе подарок. Я раздобыл брошь, тебе не важно знать, откуда, но я хочу, чтобы ты знала, что сейчас я ношу её под сердцем, как великий талисман, приносящий мне удачу, которая мне на самом деле не будет лишней. Ведь наш интендант оповестил нам не самую весёлую новость: поставки еды задерживают, мы и так несколько дней сидели на воде и хлебе, как тут целая поставка с бакалеей пропала. С какой-то странной интонацией он оповестил нас, что дилижанс ограбили разбойники. После этой фразы вмешался один командир и сразу поднял наш дух разговором о нашей непобедимости. Я не знаю почему, но на этой речи интенданта я не видел: он был каким-то хмурым и говорил без привычного мне ажиотажа и бодрости, и как только появился командир, он быстрым шагом испарился. В любом случае, на войне как на войне — тут всё идеально не бывает. Я больше чем уверен, что это временная неполадка, и англичан мы встретим, как положено. Надеюсь, что у тебя всё прекрасно.
По скрипту я не могу представить, как твоя брошь дополнит твою красоту, я больше чем уверен, что твоя красота будет сравнима с величием нашей страны после моей победы.
Твой навсегда, Поль
Жак дополнил письмо простым суждением:
— Если письмо при нём, значит, поставка так и не прибыла. Походу, они сражались без припасов, имея при себе только надежду… такой смерти даже врагу не пожелаешь, это ж почти самоубийство — идти против сытого войска, которое только прибыло.
Услышав мнение Жака, Ян на импульсе сморозил:
— Да какая тебе разница, — и, как зверь, который вцепился в добычу, он начал рвать одежду на солдате в поисках броши. Во внутреннем кармане и правда оказалась брошь, и, чтобы не возвращаться домой с одной брошью, они сорвали ордена с его одежды.
Смотря на белый эмалевый крест, который означал орден Почётного легиона, было принято решение не искать оружия. Всё снаряжение валялось в грязи, оно было не первого качества, зная, что никакой скупщик хорошей цены бы не дал, имея маленькую брошь, они отправились назад к лошадям, которые значительно отдохнули.
Возвращаясь к лошадям, Ян всё время вертел брошь в руках, уже не обращая внимания на то, что творилось в округе. Он с жадными глазами разглядывал драгоценность, проговаривая все свои мысли вслух:
— Сколько, думаешь, жид-процентщик даст нам за неё? Нам на недели две хватит, только посмотри, как золото блестит.
Уже предвечернее солнце приятно освещало брошь, золото приятно блистело, как утренняя роса. Всю короткую дорогу к лошадям Ян был доволен своей работой, он знал, что сейчас, после войны, всё, что похоже на золото, оторвут с руками.
Мечтая о горячем ужине, уже стоя возле лошадей, Ян заметил маленькую царапину внизу у броши. Зная, что она незначительная, он с той же улыбкой положил её в карман и уселся в седло.
IV
Всю дорогу в посёлок Ян мечтал угостить какую-то даму в трактире. Он с улыбкой делился своими эмоциями в открытую, рассказывал, как вкусна здешняя дичь, как приветливы местные жители, когда ты готов их угостить и имеешь горсть монет в кармане.
На фантазии Яна Жак отвечал сдержанно. Он не мог думать ни о чём другом, кроме той короткой маленькой царапины на броши. Он не хотел верить, что эту самую брошь могла держать в руках его мать, сколько времени ведь прошло. Но, вопреки сомнениям, свои догадки Жак держал при себе, он знал, что если бы предложил идею оставить брошь при себе, его голодный сообщник пришёл бы в бешенство, но всё равно бы её продал.
Лаконично участвуя в диалоге, Жак добрался с Яном до небольшого посёлка. Всю дорогу улыбка матери, которая держала брошь в руках, вертелась у него в голове. Паранойя вмиг закончилась, когда Жак увидел носатое лицо скупщика. Человек невысокого роста неплохо оценил брошь, ночью он вышел из своего, на первый взгляд, деревенского дома и неплохо оценил брошь, кажется, он даже не заметил царапину, которая была. Как-то нереалистично он вынес деньги и с улыбкой протянул руку с деньгами Яну.
Жёлтые глаза Яна засветились, предвкушая конец голодных мучений, они добрались до вчерашней, уже почти родной корчмы.
С улыбкой на лице Ян громким голосом заказал шнапс и рагу из кролика. Местные жители, которые играли в карты, приняли весельчака с улыбкой. Ян быстро уселся шестым за стол и потребовал новой игры с раздачей, которая будет учитывать его.
Жак не имел такого куража, как Ян, но молча проглотил пирожок, подошёл к Маркусу, которого читатель уже, наверноезабыл, шепнул что-то ему на ухо, при этом отойдя в сторонку, чтобы дочь Маркуса, которая работала в корчме, не услышала. Старик аккуратно засунул Жаку что-то в карман, при этом забирая горсть серебряных монет.
Закончив странный контакт, на который Ян даже не обратил внимания, по скрипучим ступенькам Жак медленно, как привидение, добрался наверх. Оглядывая коридор, он потихоньку подошёл к нужной двери и аккуратно её открыл, увидев знакомый столик и два матраса.
