За основу сценария взяты мифы об «Атаке мертвецов» – сражении при крепости Осовец 1915 года, и сценарий никак не связан с реальностью, все события вымышлены и имеют лишь художественную ценность.
Короткометражка
Действующие лица:
Неназванный солдат – молодой мужчина, от чьего лица идёт повествование.
Массовка: русские солдаты и немецкие солдаты.
Место действия: крепость в низине.
Я проснулся от толчков, земля содрогалась, думал: землетрясение. Потом осознание, что сейчас война, разбираться некогда, первая реакция – схватить ружьё и бежать, а потом думать: минута замедления – и тебя уже нет. Выглядываю в окошко: немцев не видно, значит, вражеская артиллерия по нам бьет. Смотрю на соратников, они тоже понимают, что мы в низине, как на ладони, но была команда держать оборону, не сдавать рубеж, и мы должны её выполнить. Обстрел закончился, однако мы знали, что сейчас начнется немецкое наступление, они пойдут на нас в надежде, что никто не выжил, и будут добивать раненых. Мы готовы, мы ждем их в гости. У меня от нетерпения руки зачесались, побыстрее бы встретиться с врагом в бою, показать силушку русскую.
Но вместо врагов начал на нас надвигаться туман, на первых порах думали: что-то горит. Я сразу намотал на лицо тряпку, чтобы обезопасить себя от дыма, противогазы-то нам не выдали, но запаха гари мы не чувствовали. Туман заполонил всю нашу низину, было тихо, потом то там, то здесь послышались крики, от которых мурашки поползли по коже, а сердце сдавило. Немецкие трусы не хотят честной битвы? Газ! Они хотят нас просто отравить без своих потерь? А как же мой долг, моя жажда отмщения за погибших братьев? Неужели я так и умру? Я хочу видеть врагов! Я хочу сражаться за свою Родину, за свою семью, отомстить за своих братьев по оружию. Нет! Так не должно быть …
Глаза слезятся, зрение расплывается, рядом кто-то кашляет, ноги подкашиваются, но я хватаюсь за стоящего рядом человека, хотя и не уверен, кто именно это.
Сейчас в сознании только боль, я не могу и не хочу двигаться, все тело как будто исколото тысячами игл; хочу кричать, но не могу, хочу сделать вздох – не могу. Я лежу на ком-то, встать сил нет. Мне кажется, что и я, и товарищи уже не дышим, но я всё ещё слышу. Глаза мои, кажись, уже не видят, все размыто, только пятна. Я не могу различить, что передо мной. Боль уходит, лишь усталость и тяжесть, в сознании всплывает дом, родня, наш небольшой хуторок. Прислушавшись, кажется, слышу родной говор – это непоседливые соседские сорванцы болтают без умолка. Они снова будут гоняться друг за другом до изнеможения, а вечером разойдутся по халупам, где их непременно накормят и укутают потеплее матери, попутно ворча о своём. Дом такой далекий, но такой родной…. А я здесь, лежу, как мёртвый балласт, хуже мешка картошки. И из-за чего? Как боец, защитник своей Родины, я должен либо вернуться победителем, либо умереть от рук врага! Сейчас же, не могу ни встать, ни осмотреться нормально, чувствую себя слепым и слабым щенком.
Как же не хватает сейчас отца, но его слова – не сдаваться, переселить себя, и храбро, смотря в лицо трудностям, идти к цели – всегда остаются в моем сердце. Открываю глаза: пятна, дышать сложно, но горечь стыда за такое положение, за себя, скребёт не хуже бродячей кошки в груди. Скребёт так сильно и жалобно, что противно, что злит. Что заставляет замереть моё жалкое, почти небьющееся сердце при шорохах. Шорохах, да кряхтениях, почти неслышных звуках, раздающихся слишком далеко для своих…
Они пришли, трусы, которые не хотят биться честно! Где-то вдали слышен их мерзкий говор, но я понимаю, что мои чувства притуплены, значит, они рядом. Я по интонации чувствую: им радостно, что русские собаки все умерли, а они не потеряли никого. В душе злость за себя, за товарищей, я хочу в бой, я не хочу так умирать, хочу забрать их с собой! Я знаю, что уже не жилец, ну и что? Пока мое сердце бьется, пока я могу сделать хоть один вздох, я буду сражаться, гнать эту трусливую вражескую нечисть с моей родной земли.
Я пытаюсь встать, получается, хочу кричать, но выходит только стон. Это тоже хорошо. Если могу произнести хоть звук, значит, могу и сражаться. Слышу рядом такие же звуки, значит, я не один, кто-то также ещё жив.
Я не могу дышать, не могу стоять, но всё равно двигаюсь. Тряпки, намотанные на моё лицо, жгут и душат, помогая находиться в сознании. Я иду медленно, даже оружия при мне нет, но немцы смотрят на меня, как на тварь какую-то, как на мертвеца, на живчика по их вине! Трусы, все они трусы! Мной движет гнев, злость клокочет в груди, как сердце, заставляя идти хотя бы рывками. Товарищи, бойцы, земляки мои родненькие, тоже идут, а кто не может – ползёт. На негнущихся ногах, не обращая внимая на кровавый кашель и отслаивающуюся кожу, я иду за своими убийцами, за трусами, что бегут от нас, как от чумы, и визжат, что есть мочи. Неспособные пойти напрямую в атаку жалкие существа (даже не могут нас добить) обеспечили нам встречу со смертью. Встречу с костлявой старухой, не спешащей забрать своих новых гостей. Будто так надо, будто перед смертью нам, мне, положено отомстить за потерянную жизнь, за товарищей, за семью, которую я оставляю по вине этих трусов.
Их страха мне мало, седые волосы – малейшая плата за такой трусливый ход. Немцы бегут, спотыкаясь и бросая на землю всё, что мешает им поскорее убраться от нас, от нашей крепости, от земли нашей. Они вопят что-то, но нам не важно. В голове только одно – сражаться, мстить, пока ещё жив, пока сердце бьется, а потом можно умереть, при любом исходе – всё равно не выживем.
Падаю, под руками, что-то твердое. Палка? Нет, ружьё! Трусы, убегая, бросили его, в душе радость – сейчас повоюю, сейчас покажу, чего стоит трусость на поле боя. Хватаю и старательно нащупываю спуск своими культяпками из отошедшей кожи, крови и остатков пальцев. Первый выстрел был в небо, или мне так думается. Некогда орущие пятна остановились и замерли, видимо, от непонимания, как их оружие могло оказаться у меня в руках. Я же теперь прицеливаюсь, насколько позволяет мне размытое зрение и жжение в глазах, беру на мушку самые большие пятна, выстрел – и оно теперь растеклось на земле, ура, значит попал. Слышу гортанные возгласы, не я один радуюсь этой маленькой победе, рядом слышу еще один выстрел, впереди упало еще одно пятно, значит, не только я добрался до оружия. Крики раздаются с новой силой, но голосов становится меньше. Мы стреляем невпопад, так, как могут лишь слепые и малые дети, хотя шальные точно ранят врага, вскрики боли заставляют стрелять быстрее, уже не целясь. Немцы кричат всё истошнее, некоторые падают и не встают. «Поделом», – мелькает в голове, и я не могу сдержать гримасу радости.
Враги бегут, в неполном составе, к моему удовольствию, уже ни я, ни мои братья по оружию по ним не попадаем. Некогда вставшие со мной соратники уж совсем плохи: кто-то, хрипя, падает плашмя на землю, кто-то медленно садится, но кровь проступает на тряпках у всех одинаково. Немцы сбежали, а мы остались здесь, полумёртвые, уже ходячие трупы, нежели сильные и здоровые бойцы. Но мы выполнили долг, отстояли крепость и даже отправили некоторых на тот свет.
Получается – перевыполнили! С нашим-то состоянием! Встали и отбились, даже харкая кровью, даже почти не дыша. Пусть и умрём, но умрём солдатами, защитившими свою страну, свою землю, свой дом. Солдатами, отомстившими за свою погибель. А что нам остаётся? После, чего бы это ни было, смертельного тумана или газа, мы в любом случае мертвы, а так… Хоть не одни, умершие ни за что, как крысы.
Мои ребята уже не двигаются, наверное, и сердца их не бьются, а я, несмотря на неизбежное, даже счастлив. Сажусь на колени, хотя конечности меня не слушаются, и расплываюсь в улыбке. Хорошо, что не отдал жизнь зря, хорошо, что не разочаровал отца, теперь я могу умереть, как боец, который не посрамил свою страну. Хорошо, что перед смертью не испытываю стыд за себя перед семьёй и перед родными и товарищами…
