Федор, к тебе у меня только один вопрос: ангел ты или просто человек? Человек ли ты, что устал, что был слаб и не умел пересилить себя, не умел пережить полосу неудач? Или же ты ангел, который просто вернулся домой?
***
Я всегда иду домой с Федей. Не знаю, почему мы взяли это за правило. Просто живем рядом, в соседних квартирах. Я не могу вспомнить, чтобы хоть раз, будучи оба в школе, мы шли по разным дорогам. Идем и молчим. Мы мало говорим, не знаем, о чем можно. Я не спрашиваю, как жизнь, чтобы не расстраивать, а Федя не рассказывает, чтобы не расстроиться.
Далеко не живописная Питерская осень застилала тротуар серым туманом. Я поморщилась, когда поняла, что наступила в лужу.
— Что такое?
Федя, нескладный и чересчур высокий для девятиклассника, подошел поближе. Иногда мне хотелось спросить, расчесывается ли он перед выходом? И даже если да, то явно без усердия. Темные волосы и сегодня торчали во все стороны нестриженным ежиком.
— Я в лужу наступила, — буркнула я, разглядывая промокшие изумрудные кеды. Влага уже впитывалась в носки.
— Хорошо, что не села. — Федя шагнул вперед, совершенно не обращая внимание на лужи.
Я засеменила за ним, тщательно обходя маленькие озера дождевой воды. В лужах расходились круги от Фединых кроссовок.
— Ты Иисус, что ли?
— Почему?
— По воде ходишь.
Федя рассмеялся. Его вообще легко рассмешить.
— Я подражатель, а Иисус — мой кумир! Хочу с ним поскорее увидеться!
— Сплюнь! — возмутилась я. — И хватит по лужам ходить. Заболеешь, умрешь, с кем мне потом в школу таскаться?
-Умереть от простуды…Звучит заманчиво!
Я закатила глаза. Он странный. Любит шутить про то, о чем шутить нельзя. Я явно не входила в число его ближайших друзей, поэтому и знать, бывает ли его юмор хоть иногда мягче, не могла.
— Оля, хватит ворон считать, давай быстрее! У тебя ноги мокрые. Заболеешь, умрешь, потом некому будет меня в школу гонять.
***
Я, как приклеенная, сидела перед телевизором. В миллиардный раз на экране «Васаби».
— Оль, а на улице дождь идет.
— Ага, — кивнула я маме, даже не повернувшись.
— На улице дождь идет, а Федя сидит и мокнет. — Мама выключила телевизор. — Его мама опять в запое?
Я снова кивнула. Федя напрямую не говорил, но, судя по всему, его мать действительно вернулась к бутылке.
Мама полным сочувствия взглядом уставилась в окно:
— Иди, вынеси ему зонт. И позови в гости. Он стопудово не ужинал.
Мне было лень, если уж честно, но мама слишком любила Федьку. Я с кряхтением поднялась и направилась к совсем еще влажным кедам. Заболеть мне не хотелось, поэтому я и мои тараканы в голове решили надеть ботинки.
Дождь предстал плотной стеной и казался даже приятным. Тяжелые капли падали на землю косыми метеорами. Я раскрыла зонтик и выбежала, одолеваемая ливнем.
Федя с невозмутимым видом по-кошачьи устроился на скамейке и таращился на небо. Все бы ничего, да только он мокрый до нитки.
— Ты идиот?
— И тебе добрый вечер.
Я приподняла зонт над его головой. Господи, если бы не мама и её сердобольность, он тут вообще бы помер.
— Убери.
— Чего? — не поняла я.
— Зонт убери. Я неба не вижу.
Я закатила глаза и убрала зонт. Больно надо. Мои ноги уже повернули к подъезду, но в последний момент я передумала и снова вернулась к скамье.
— Пошли. Мама тебя к ужину зовет.
— Мама меня сейчас даже узнать не может, куда ей меня звать?
— Моя.Моя мама, — поправилась я, смутившись. Значит, тетя Лика вернулась к водке.
Федя некоторое время пялился в небо молча, а потом повернулся ко мне и неловко улыбнулся.
— Скажи тете Геле, что все нормально. Я уже ужинал.
— А Кира? — вспомнила я. Кира — его старшая сестра.
— Кирка вчера уехала. — Федя снова уставился на небо. — Говорит, возвращаться не будет. Мама ее совсем извела.
Я кивнула. Кира уже окончила институт, сейчас, наверное, где-то работает. Мне казалось вполне понятным ее нежелание возвращаться. Насколько мне известно, тетя Лика, то есть Федина мама, взяла за привычку у нее вымогать деньги.
-Кирка замуж выходит, — вдруг вставил Федя.
Я удивленно моргнула.
— По… Поздравляю.
— Он хороший, состоятельный и вообще не пьет, — продолжал он. — Свадьба в марте. Кирка сказала, что маме на свадьбе не место. И мне тоже. Мы с мамой теперь это… ее темное прошлое. Ей за нас, наверное, стыдно.
— Не думаю, что она говорила о тебе, — неуверенно заметила я, садясь рядом на скамейку. Она оказалась мокрой.
— Но она права. — Федя повернул ко мне голову. — Иди домой. Мне и тут хорошо.
— Заболеешь.
— У меня крепкое здоровье, не заболею. Я хочу проверить, когда дождь сможет вымыть из меня все плохие мысли.
Я непонимающе впилась взглядом в Федю.
— Вымыть мысли?
— Да… — кивнул Федя. — У меня в голове… Ужасные мысли.
Он замолчал, подняв немигающие глаза на небо.
— Иди, завтра увидимся. Привет тете Геле.
Я несколько раз открыла и закрыла рот, не зная, что же сказать. В итоге сил мне хватило только на то, чтобы встать. Я поставила зонт на скамейку и рысью бросилась домой.
Мама встретила меня на пороге.
— Ты чего такая мокрая?
— Зонт Феде оставила. — Я сбросила обувь и влетела в зал, прямо к окну. Действительно, сидит там, глазеет на небо… И зонт, скотина, не использует.
— А чего ты его не привела? — Мама подошла ко мне и неодобрительно цокнула языком.
— Он занят.
— Чем это?
— Вымывает плохие мысли.
***
— Выглядишь стремно.
Федя насмешливо разглядывал меня. На мне канареечно-желтая куртка, а левой руке за шнурки я тащила изумрудные кеды. Догадываюсь, что выглядела смешно, но этому идиоту комментировать было необязательно.
— Сегодня физ-ра. И тебя не спрашивали.
Федя хихикнул, но тут же попытался состроить серьезную мину.
— Прости-прости. Я просто завидую: тоже такие хочу.
Я закатила глаза. Кеды, свисающие со шнурков, раскачивались из стороны в сторону.
— А знаешь, где вешают такие кеды? — Федя невозмутимо шагнул в очередную лужу.
— Ну и где же?
— Там, где был совершен суицид. Ну, или где наркодилеры торгуют.
— Фу, — я пихнула Федю локтем. — Лучше бы так домашку заучивал.
Мы, окутанные загадочным туманом, проходили мимо литературного клуба. Просто сборище молодых людей, у которых много времени, и они не знают, как его потратить. К нам от дверей клуба подбежал паренек с отчаянием на лице. В руках он держал потрепанную стопку флаеров.
-Литературный конкурс! Напишите свое произведение и откройтесь ми…
— Нет, спасибо, — я быстрыми шагами прошла мимо. Вот еще не хватало.
Я видела, что Федя замешкался, растерянно смотря мне в след. В итоге он догнал меня, держа в руках два желтых флаера.
— Почему не взяла?
— А на кой мне? — я пнула подвернувшийся под ноги камень.
— Ты же вечно что-то на уроках пишешь, в облаках витаешь. — Федя пытался подстроиться под мой хаотичный темп шагов. – Может, напишешь рассказик и выиграешь?
— Не-а. — я бросила взгляд на флаеры. — Мне таланта не хватит. Может быть, потом…
Федя вдруг остановился и вперил в меня свой взгляд.
— Ну что не так?
— Олька, какой «потом»? Конкурс сейчас. — Федя поднял глаза в небо, опять пытаясь высмотреть что-то среди облаков. – Ты хотя бы на меня посмотри: люди не вечны, связи не вечны, возможности тоже… — Он добавил почти шепотом: — И сестра, оказывается, тоже не навсегда…
***
Мы шли домой, занимая тишину нелепой болтовней. В школе мы не обменялись ни словом. Честно говоря, я старалась его избегать. В кармане куртки у меня лежал смятый флаер. После жутковатой речи Феди мне не хватило сил выкинуть его.
Федя шагал в меланхоличном настроении и что-то напевал под нос. Пел он как-то фальшиво, но я все равно прислушивалась, пытаясь отгадать мелодию.
— Оль, пошли в аптеку.
— Чего? — я перебросила кеды через плечо. — Зачем?
— Надо лекарства купить. — Федя спрятал глаза.
Я сочувственно кивнула:
— Маме?
-Ага. — Федя неуверенно заморгал. — Или домой пойдем?
— А сам сходить не можешь?
— Боюсь, — усмехнулся он.
— Пойдем. -Я размахнулась кедами, и они закачались на моих плечах, как маятник. — Захотела бы — сама бы домой пошла.
— Я бы тебя одну не отпустил, — строго отчеканил Федя. — Ты в желтой куртке.
— А что плохого в желтой куртке? — сконфузилась я, оглядывая свое укутанное тельце.
— В желтой куртке во время погони тяжелее скрыться.
— Ты только жуткие вещи запоминаешь? — я рассмеялась, но тут же поймала чувство, что за мной кто-то наблюдает из потемок. Ну спасибо, Федя!
Свет аптеки казался мне холодным и чужим. Я с малолетства не любила ходить за лекарствами: было что-то зловещее в абсолютно белом освещении и зеленом кресте на вывеске.
Федя, пролетая через ступеньки, схватился за ручку стеклянной двери и нерешительно замер.
— Ты чего? — я тоже подошла к двери. Изначально заходить я не собиралась, но теперь, глядя на этого потерянного идиота, решила сопроводить.
— Страшно. — Федя смущенно улыбнулся.
— Ой, какое им дело, зачем ты покупаешь лекарства? — я толкнула дверь и рукой пригласила его войти.
— Действительно… Какое им дело? — Федя зашел и звонко поздоровался. Он достал из кармана смятый листок с рецептом.
Я стояла у порога и просто смотрела, как суетливая тётенька в толстых очках доставала лекарства. Две белые коробочки отправились в Федин потасканный рюкзак
— У твоей мамы с сердцем что-то? – Спросила я, когда мы вышли. Тот непонимающе на меня посмотрел, поэтому я пояснила: — Название на что-то сердечное похоже.
— А…Да, это что-то там… Не знаю, что с ней. – Федя перекинул рюкзак поудобнее. – Ну что пошли?
Мы шли, каждый в своих мыслях. Я размахивала кедами, а Федя рассматривал небо.
У подъезда Федя и я остановились. Ему в левую дверь, мне – в правую. Все как всегда и завтра обязательно повторится вновь. И через неделю, и через годы…
«Ничто не вечно» — вспомнилось мне сегодняшнее утро. Я прикусила губу.
— До завтра?
— Оль, обещай, что поучаствуешь в конкурсе.
Я закатила глаза.
— Если покажешь свой альбом – поучаствую.
Федя красиво рисовал. Я на уроках писала стихи, а он делал зарисовки. Учитель ИЗО в средних классах его обожала, а он только смущенно улыбался и продолжал что-то чиркать в своем старом альбоме с собаками на обложке. Но что именно он там рисует – никому не известно. Я видела только картины для школьных выставок, но это не то. И в обмен на возможность хоть одним глазком глянуть, что же там такое, я могу и отправить какой-нибудь свой паршивый стишок.
Только вот Федька слишком альбомом дорожит – не отдаст.
Федя посмотрел на меня как-то странно, почти смущенно, а потом спросил:
— А тебе правда нравятся мои рисунки?
Я не успела ответить, как он кивнул:
— Хорошо. Завтра заберешь, я тебе его подарю.
Федя странно замешкался у домофона, словно боялся зайти. В итоге он хмыкнул и почти со злостью набрал код.
— Пока-пока. – Я вытащила связку ключей из кармана. Федька молчал.
Я уже отперла дверь, когда он тихо спросил:
— Оль, а я хороший человек?
— Ты хороший идиот. – Ответила я и зашла в свою квартиру. Дома никого нет, поэтому я включаю телевизор. На экране «Любовь и голуби»
***
Я собираюсь в школу. Честно говоря, опаздываю: не могу найти второй полосатый носок.
— Оль, к кому это там скорая? – Мама, сонная и в халате, смотрит в окно.
— Не знаю. – Я скачу по комнате в одном носке. Мало ли к кому! В доме три этажа и шесть квартир.
— Оля! – вдруг восклицает мама. – Оля, там… Лика!
Она, как была в халате и тапочках, выскакивает за дверь.
Я перестаю прыгать в поисках носка и подхожу к окну.
Мигают огни скорой помощи, механически двигаются люди в белых халатах. Тетя Лика, худая, только отошедшая от похмелья, стоит рядом и плачет.
На каталке лежит долговязый, темноволосый мальчик. Лежит и не двигается.
***
Федор Домосеков умер ночью с шестнадцатого по семнадцатое октября. Причина: передозировка препарата для лечения сердечно-сосудистых заболеваний. Он выпил две пачки залпом и лег спать.
Мама много плакала. Она всегда любила и жалела Федю. Сначала семью оставил отец, потом мать начала пить… В этом аду Федька прожил шесть чертовых лет. И вот, решил прекратить.
Тетя Лика тоже много плакала. Плакала и выпивала. Мама говорит, она совсем безнадежна. Я тоже так думаю.
А я совсем не плакала. Пыталась, честное слово. Но мне, если так подумать, и не о ком реветь. Умер соседский мальчик, с которым я каждый день ходила в школу. Вот и все.
***
Сегодня я впервые иду в школу без Феди. Нет, понятное дело, мы не ходили в школу вместе всегда, всё-таки болезни и прогулы никто не отменял. Просто сегодня это по-другому. И это, пожалуй, единственное, что навсегда.
***
Я сижу на Фединой кровати и оглядываю комнату. Рядом со мной по правую руку лежат зеленые кеды, а по левую – три коробки.
Моя слишком сердобольная мама посчитала, что наша семья должна всем-всем помочь тете Лике. Я с ней не совсем согласна, но все равно здесь.
По идее, мы с мамой собирались прибрать комнату Федьки, но это просто бессмысленно. Он заботливо убрал почти все вещи. Даже одежду заранее выкинул.
Мама сейчас на кухне с тетей Ликой. Не знаю, что они там делают – оно меня и не касается. Я просто сижу и осматриваю пустую комнату.
Он долго готовился.
Когда мы пришли, в шкафу оказались только три коробки из-под обуви. Все три аккуратно подписаны: «Другу Диме». «Сестре Кире». «Соседке Оле».
Коробка «Соседке Оле» лежит сейчас рядом со мной. Я уже порывалась ее открыть раза два, но не могла решить, является ли это этичным. Что вообще обычно делают с подарками с того света? И все же сейчас, прежде чем я сделаю то, зачем пришла, мне следует посмотреть, что же внутри. Я приподнимаю крышку.
Коробка источает приятный запах новой обуви. На самом верху, прямо под крышкой, лежит спешно закинутый альбом с собаками на обложке.
Я осторожно перелистываю страницы. Он рисовал только людей: учителя, незнакомцы, профили одноклассников… Но больше всего портретов Киры. Смеется, ест, спит, читает, пьет чай, говорит по телефону…
Я закрываю альбом. Мне вдруг подумалось, что зря я так хотела посмотреть на рисунки. Знала бы – не просила. Впрочем, вряд ли бы это хоть что-нибудь изменило.
На обложке альбома я нахожу маленький клочок бумаги, прилепленный скотчем:
«Свою часть обещания я выполнил. Альбом теперь твой»
Я усмехаюсь, откладывая подарок в сторону и заглядываю в коробку. Этот идиот аккуратненько вложил конверт с нашими совместными фотографиями с каждого первого сентября. Почти везде фоткала моя мама. Мы просто стоим у подъезда, с букетами больше наших голов для училки и вымученно улыбаемся.
Потом я нахожу пять простых карандашей, которые он одалживал и не возвращал. Мог бы и себе оставить, честное слово.
На самом дне лежал желтый флаер с рекламой конкурса. К нему тоже прилеплена записка:
«Хорошие люди вокруг тебя помогают не упустить твой шанс. Позволь мне побыть хорошим человеком.»
Я улыбаюсь и складываю все обратно в коробку. За столько лет соседства мы с Федей немало друг о друге узнали. Любимый вкус мороженного, ненавистный предмет. Но на этом все. Знать человека много лет совсем не одно и то же, что и знать душу человека.
Я беру в руки изумрудные кеды, желая сделать то, ради чего пришла. Ничего сложного: надо завязать все четыре конца шнурка в узелок, на манер петли.
Мне кажется, окно отлично подойдет. Я встаю на подоконник, поднимаю взгляд на небо. Ничего особенного. Чего Федька всегда так много туда пялился? Нет, мне его не понять, хоть убейте.
Я аккуратно подвешиваю свои кеды на раму. Слезаю, любуюсь.
Кеды вешают там, где совершено самоубийство.
***
Сегодня я не включаю телевизор. Возможность дается не навсегда, хватит тратить время на то, что я видела много раз. Пора испытать свои сегодняшние шансы.
Я сижу за столом. Рядом на стенке скотчем прилеплен желтый флаер. Передо мной – чистая тетрадка, а в руке ручка.
Я аккуратно вывожу на самом верху страницы: «Посвящается хорошему идиоту»
