(рассказ вдохновлен произведениями писателя Анатолия Алексина)
Время — это то, что отмерено нам от Вечности. Иногда оно течет, иногда тянется, а бывает, что как будто нещадно режет и рубит сердце на части.
В детстве я очень любил болеть — казалось, что только так чувствую внимание обоих родителей. Мой папа был летчиком, почти постоянно пропадал на работе, а в те редкие дни, когда бывал дома, я был для него пустым местом и слышал от него всегда одно: учись лучше, кем ты вырастешь с такими оценками.
Как-то однажды, придя со школы, я принес с собой маленького серого котенка. Ребята во дворе пинали его и кидали палками.
— Папа, пожалуйста, разреши оставить его у нас, его все обижают, неужели обидим и мы?! Молчание отца заставило меня покраснеть.
Он взял котенка на руки и наконец сказал:
— Лучше бы учился, а не зоопарк дома устраивал. В следующий раз енота принесешь?
Папа аккуратно поставил котенка на пол и тихо, словно сам себе шепнул:
— А кота оставим… да, оставим…
После этого я совсем перестал понимать отца — какой он, плохой или хороший человек? Это никак не укладывалось в моей голове. Я дал себе слово, что никогда не стану, как он. Но если бы меня тогда спросили, какой он, мой отец и каким я не хочу быть, я бы не смог ответить. Я много читал о том, что отец — это наставник своего сына. Искал признаки во всех мужчинах, которых встречал — учителях, тренерах, а потом понял, что наставником для меня был мой друг Фродя.
— Ненавижу отца, — говорил я Фродьке. Он был неизвестной мне национальности, по-русски говорил с акцентом, трудно, наверное еще и поэтому был немногословен.
Фродя молчал так долго, что я решил — он не расслышал. А потом сказал тихо:
— Хотел бы я хоть раз своего поненавидеть, только б живой был.
Мне стало не по себе.
— Прости, Фродь… я не подумал.
— Ничего. Ты просто злишься. Это не ненависть.
Фродя был умный и умел поддержать, даже если у него в жизни не было таких ситуаций. Отец его ушел на фронт еще в Первую мировую и пропал без вести. Мать Фроди никогда не ходила на родительские собрания, целыми днями работала на заводе, чтобы прокормить семью. Фродька не хотел ее ничем огорчать, поэтому учился на отлично.
При всем при том друг мой умудрялся оставаться человеком очень жизнерадостным и большим выдумщиком. Он всегда защищал меня перед учителями, и если я что-то натворю, брал вину на себя. Я тогда не понимал, зачем он это делал, но сейчас, спустя 20 лет понимаю, что именно так поступают истинные друзья, и Фродя, будучи ребенком, умел дружить по-настоящему.
Однажды, когда я был у него дома, меня угораздило случайно разбить любимую вазу его мамы — ту самую, что когда-то дарил ей отец. Я думал, все, я погиб, но Фродька сказал маме, что это сделал он. Во всем и всегда он не изменял себе — был верным, жертвенным и благородным, в самой высшей степени.
Спустя 20 лет я понял, что людей такого высокого полета в мире — единицы.
Я прохожу мимо старого дома, где жил Фродька, я вспоминаю, как попал мячом в окно к какому-то очень суровому серьезному мужчине. И тот уже начал было кричать, но Фродя отвел его поговорить, и вернувшись, обиженный сосед не сказал мне ни слова. Я не придал этому значения, а сейчас понимаю, что Фродька и тогда принял удар на себя.
Так мы дружили с ним два года. А потом отец забрал нас с матерью в Москву, и пути наши разошлись.
— Пиши мне всегда, я буду очень ждать, ты — единственный мой друг и я очень тебя люблю, говорил мне на прощание Фродя.
Он поправил мои растрепанные волосы, похлопал меня по плечу и обнял. Я пообещал, что буду писать и приеду. Но обещание не выполнил. В Москве я забыл о моем Фродьке, будто его никогда и не было в моей жизни. Правда, сначала я написал другу два коротеньких письма. Учеба и новые друзья постепенно занимали все мои мысли, и места в них для старого настоящего друга Фроди оставалось все меньше и меньше. Он писал мне, но те письма я так и не прочел. Всякий раз, забирая конверт из почтового ящика, я клал его на полку и говорил себе, что «потом прочитаю». А потом все это сошло на нет.
Я вспомнил о нем спустя 20 лет, когда приехал в Ленинград работать в местной городской больнице. Проезжая в такси мимо старого коричневого дома, я вспомнил Фродю и наши счастливые дни. На сердце стало очень тепло, в то же время где-то душу колол стыд — не сохранил я эту дружбу по собственной глупости, не понял важности. А ведь такого друга у меня в жизни больше не было.
— Остановите машину, пожалуйста, — попросил я таксиста и пошел к подъезду, где раньше жил мой друг. Дверь в подъезд была открыта и я зашел. Воспоминания и запахи счастливой поры нашего детства нахлынули. Фродя жил на третьем этаже, раньше лифта в доме не было, и мы всегда наперегонки бежали по лестнице. Пока я поднимался в узкой и душной кабине лифта, перед глазами стояло доброе лицо Фроди, его улыбка, когда мы прощались. Стыд охватывал меня.
Я постучал в дверь Фродькиной квартиры, минута тишины, когда я ждал ответа, показалась вечностью. Потом я услышал тихие медленные шаги. Мне открыла женщина лет 60 на вид. Я узнал ее — это была мама моего друга. Она тоже узнала меня и, как будто немного растерявшись, пригласила войти. В прихожей все было по прежнему, на стене даже осталось пятно от чернил, которое я когда-то размазал с пальца, когда пришел в гости к Фроде.
— Алешенька, проходи, рассказывай как ты, милый,ты так изменился!!
Голос женщины был тихий и тонкий, не такой как раньше.
— Алевтина Иосифовна, у меня все хорошо, — начал я сыпать общими словами.
Она провела меня в комнату Фроди. От неожиданности я застыл на пороге: комната не изменилась, но везде на стенах висели рисунки, где были я и Фродя. На письменном столе под стеклом лежали два моих жалких письма, на которые мне было стыдно взглянуть. Тут же лежали перо и бумага, стояла чернильница. Как будто автор собирался написать, но на минутку вышел.
«Дорогой мой друг, я очень скучаю и хочу узнать как у тебя дела. У меня сегодня день рождения, и больше всего на свете я бы хотел…» текст обрывался. Рядом на конверте был мой адрес.
— Он всегда ждал тебя, прошептала Алевтина Иосифовна.
— А где, где сейчас Фродя, как его найти?
Его мама опустила глаза, голос ее дрогнул:
— Фроденька погиб, мой милый. Через полгода после того, как ты уехал, он пошел на фронт добровольцем. Он писал мне письма и в каждом письме спрашивал про тебя. «Мама, только здесь я чувствую себя полезным, Алёшка уехал, нет у меня больше здесь настоящих друзей. Но, милая моя мама, я обязательно вернусь, вернусь, и Алёшка вернется! Ты только верь, жди и, прошу, не плачь»- писал он в своем последнем письме..
Я остолбенел.
— Мой Фродька умер! МОЙ ФРОДЬКА УМЕР!?!
Я стоял и смотрел на рисунки, письма, на вещи моего друга и слезы катились по щекам. Вы.. Вы, может, не искали, может, я…. — я весь затрясся. Эти слова прожгли мне сердце, слезы душили.
— Он очень тебя любил, — прошептала его мать и обняла меня.
