Роман
Фредрик Бакман
Тем, кто молод и хочет что то создать.
Делайте это.
«Мир часто недоброжелателен к новым талантам, к новым творениям. Всему новому нужны друзья».
Антон Эго
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Луиза — подросток. А подростки, без сомнения, — лучшие из людей. Доказательство этому предельно простое: малыши уверены, что подростки — самые классные; подростки свято верят, что они — самые классные; и лишь взрослые с этим не согласны. Впрочем, это лишь подтверждает истину: взрослые, судя по всему, — худшие из людей.
Наступают последние дни перед Пасхой. Совсем скоро Луизу с позором выставят с аукциона произведений искусства — за вандализм – за порчу ценной картины. Пожилые дамы поднимут визг, прибудет полиция, а это совсем не планировалось. Может не стоит хвастаться, но у Луизы был безупречный план, проблема в том, что она ему не последовала. А всё дело в том, что Луиза — временами гений, а временами — совсем нет, и казус в том, что гений и не гений делят одну и ту же голову. Но что касается плана – он был безупречен.
Аукцион — место, где собираются невероятно богатые люди, чтобы выложить немыслимые суммы за произведения искусства. Подросткам там не место, особенно если в рюкзаке у них притаились баллончики с краской. Богатые взрослые насмотрелись новостей про «активистов», которые врываются в залы и портят шедевры, поэтому вход бдительно охраняют громилы весом в триста фунтов, у которых ни унции чувства юмора. Это такие охранники, чьи мышцы настолько необъятны, что для них даже не нашлось латинских названий. В эпоху Древнего Рима таких исполинов попросту не существовало. Но это не должно было стать препятствием. План Луизы заключался в том, чтобы проникнуть внутрь так незаметно, что охранники даже не заметили бы её присутствия. Единственное слабое место плана было в том, что воплотить его предстояло самой Луизе. Хотя стоит сказать, что начиналось-то всё неплохо, так как местом проведения аукциона выбрали старинную церковь. В этом не было сомнений, потому что все богатеи без устали повторяли друг другу: «Вы знали, что это старинная церковь?» Видимо, им жизненно необходимо напоминать себе и окружающим, насколько они баснословно богаты — настолько, что могут позволить себе покупать вещи почти у самого Бога.
Через пару дней, на Пасхальной неделе, разумеется, никто в этом зале и мысли не уронит о Боге — ведь Богу нечем заинтересовать собравшихся. Но удивительное в Боге то, что Он понимает нужды людей, поэтому в церквях всегда есть уборные. Так что Луиза проникла внутрь через одно из окон в уборной — всё строго по плану. Её подруга Рыбка научила её этому. Рыбка была лучшей во всём. Например, лучшей в потере вещей и лучшей в поломке вещей, но лучше всего она умела проникать в разные места. А Луиза? Она была плоха почти во всём, зато хороша в злости. Может не стоит хвастаться, но в этом она действительно достигла наивысшего класса. И больше всего её злили богатеи, покупающие искусство, потому что богатеи — худшие из взрослых, а худший способ испортить искусство — это повесить на него чёртов ценник. Вот почему взрослые богатеи ненавидят то, что Луиза рисует на стенах зданий: не потому, что они любят стены, а потому, что ненавидят сам факт существования прекрасных вещей, которые можно получить даром.
Итак, Луиза проникла внутрь с рюкзаком, полным баллончиков с краской, и с безупречным планом. Приземлившись на пол в уборной, она задержалась на минутку и нарисовала на стене очень реалистичный портрет охранников. Более поверхностный художник, пожалуй, изобразил бы их быками — их шеи были настолько толсты, что невозможно было понять, где начинается голова, — но Луиза никогда бы так не поступила. Ведь она видит людей насквозь, поэтому она нарисовала охранников медузами. Ведь медузы, как и эти охранники – бесхребетные и безмозглые.
Затем она надела белую рубашку и растворилась в толпе.
Стоит сказать, что Луиза ненавидит в себе многое, но больше всего — свой рост и вес. В детстве она желала многого, но, пожалуй, больше всего на свете она желала быть меньше. Ей не нравится её тело, потому что его слишком много; не нравится её голос, потому что он слишком низкий; не нравится её мозг, потому что он всегда велит ей болтать, когда она тревожится. Но больше всего ей не нравится её сердце — потому что оно вечно тревожится. Глупое, глупое сердце.
Учитывая всё это, вы, конечно, можете подумать, что кто-то должен был заметить её, когда она вошла в церковь. Но сначала вам стоит понять: богатые взрослые редко замечают что-либо, кроме зеркал. На всех стенах висят дорогие картины, один шедевр сменяется другим, е щё более величественным, но зал полон людей, занятых попытками разглядеть свои причёски в отражении бокалов с шампанским. Вот группа оживлённых женщин фотографирует вместо искусства друг друга. А группа серьёзных мужчин обсуждает любимые картины — не как произведения искусства, а как инвестиции, словно это банкноты в рамах. Потом мужчины переходят к разговору о гольфе, а женщины громко смеются над чем-то невероятным, потому что всё в их жизни — самое лучшее, а все — такие замечательные, и разве не удивительно, что это здание — старинная церковь? Разумеется, никто из них не решается говорить о картинах на стенах — они слишком боятся случайно подумать не то; сначала кто-то другой должен подумать, чтобы они поняли, чем можно восхищаться. Одна из женщин возвращается из уборной с ужасом на лице, потому что кто-то нарисовал там «граффити» на стенах, краска воняет, и теперь у неё мигрень.
«Граффити? Как ужасно! Вандализм!» — восклицает одна из женщин, но другая шепчет:
«Но… как вы думаете, граффити — это часть выставки? Вы думаете, это… искусство?»
Паника распространяется по группе, как мокрое пятно по скатерти. А вдруг они ошибаются? Женщины спешат к мужчинам, обсуждающим гольф, чтобы спросить, искусство ли это. Один из них спрашивает: «На нём есть ценник?»
Тогда женщины качают головами и смеются. Нет ценника — нет искусства, о, какое облегчение! Мужчины указывают на стены и снова говорят об инвестициях. Когда речь заходит о самой лучшей инвестиции во всей церкви, они указывают на одну картину и говорят: «Та, где море», словно это всё, что она собой представляет: синяя и дорогая.
Злиться? Луиза не понимает, как можно не злиться.
Вокруг мужчин и женщин снуют официанты в белых рубашках, разносящие закуски очень небольшого размера — богачи обожают крошечную еду. Всё остальное должно быть большим, кроме налогов и бутербродов. Никто не смотрит официантам в глаза, прислуга значит для богатых взрослых так мало, что они даже не замечают, что у одного из них за спиной рюкзак.
Луиза мягко движется сквозь толпу — если ты всегда чувствовал себя слишком большим, ты становишься мастером не попадаться на пути, — так что лишь, когда она замечает картину, которую искала, её внезапно охватывает паника. Она делает её настолько счастливой, что ей кажется: все остальные должны слышать, как её глупое, глупое сердце колотится в груди. Но никто не реагирует. Неудивительно, конечно, ведь если ты взрослый, ты уже забыл, как оно звучит.
«Та, где море», была написана всемирно известным художником К. Ятом. Это самая дорогая картина на всём аукционе, поэтому все её хотят — не за то, что она собой представляет, а из-за её истории. Говорят, это самая первая картина, которую К. Ят написал в четырнадцать лет, ведь он вундеркинд. Так началась его карьера. Но мужчинам, говорящим о гольфе, до этого нет дела; они с жаром рассказывают женщинам, потягивающим шампанское, что картина, прежде всего, — «чертовски выгодная инвестиция» из-за совсем других слухов. Потому что газеты пишут, что художник — наркоман, что он в таком плохом состоянии, что больше вообще не выходит из дома, так что, если покупателю действительно повезёт, он может умереть! Только представьте, сколько тогда будет стоить картина!
Все смеются. Луиза сжимает кулаки.
Картина и так уже дорогая. Настолько дорогая, что перед ней висит бархатный канат. Невероятно особенная — если бедняк случайно дыхнёт на неё слишком близко, она может обидеться. Рядом с канатом стоит маленькая пожилая женщина, усыпанная бриллиантами и выглядящая очень несчастной, но справедливости ради стоит сказать, что это, вероятно, единственное выражение, на которое способно её лицо после стольких пластических операций, теперь оно похоже на кроссовку, которую зашнуровали слишком уж туго.
«Вот она, «Та, где море»!» — недовольно шипит она мужу, потому что картина меньше, чем она представляла. По всей видимости, бедняжка думала, что море должно быть больше.
Её муж, пожилой мужчина с часами размером со взрослую черепаху и в таких узких брюках, что его ягодицы выглядят так, будто у них есть собственные ягодицы, даже не смотрит на картину, а просто читает табличку рядом, чтобы узнать оценочную аукционную цену. Он выглядит счастливым, потому что не каждый может купить такие картины, а это значит, что этот старик — не «каждый». Женщина говорит, что жаль, что картина не оранжевая, потому что в этом году у них в летнем домике много оранжевой мебели. Она произносит это таким тоном, будто её также раздражает, что мороженое совсем не похоже на солёные огурцы, а дверные ручки — на оперу, — словно мир настолько груб, что имеет наглость не исполнять каждое её желание.
«Может, мы поместим её в оранжевую раму, Чарльз?» — предлагает она, но старик не отвечает, потому что его рот полон крошечных бутербродов.
Луиза ненавидит их всех. Мужчин, которые инвестируют, и женщин, которые фотографируют, и старуху, которая декорирует, и старика, который поглощает. Боже, как она их ненавидит. Вы должны это знать, иначе вы не поймёте, что картина может сделать с человеком.
В рюкзаке у Луизы, помимо баллончиков с краской, лежат её паспорт и старая открытка, на которой дрожащим почерком написано: «Здесь так красиво, каждый день светит солнце. Скучаю, скоро увидимся. — Мама». Это тоже нужно знать, чтобы понять, что когда Луиза, пробравшись сквозь толпу, наконец стоит у каната перед картиной, которую все остальные считают картиной с морем, она больше не находится в старинной церкви. Она не одна. Она даже не злится — даже на свою подругу Рыбку, которая так хорошо умела проникать в разные места, но так плохо — выбираться обратно.
Fredrik Backman
To anyone who is young and wants to create something. Do it.
“The world is often unkind to new talent, new creations. The new needs friends.” —Anton Ego
Louisa is a teenager, the best kind of human. The evidence for this is very simple: little children think teenagers are the best humans, and teenagers think teenagers are the best humans, the only people who don’t think that teenagers are the best humans are adults. Which is obviously because adults are the worst kind of humans.
It’s one of the last days before Easter. Very soon Louisa is going to be thrown out of an art auction for vandalizing a valuable painting. Old ladies will shriek and the police will come and it really wasn’t planned. Not to brag, but Louisa did have a perfect plan, it wasn’t the plan’s fault that she didn’t stick to it. Because sometimes Louisa is a genius, but sometimes she isn’t a genius, and the problem is that the genius and the non-genius share a brain. But the plan? Perfect.
The auction is one where extremely rich people go to buy ridiculously expensive art, so teenagers aren’t welcome there, especially not teenagers with backpacks full of cans of spray paint. Rich adults have seen far too much news about “activists” who break in and vandalize famous paintings, so for that reason the entrance is protected by security guards weighing three hundred pounds with zero ounces of humor. They’re the sort of guards who have so much muscle that they have muscles that don’t even have Latin names, because back when people spoke Latin, idiots as big as this didn’t even exist yet. But that shouldn’t have been a problem, because the plan was for Louisa to get in without the guards even noticing she was there. The only problem with the plan was that Louisa was the person who was going to carry it out. But it started well, it has to be said, because the building where the auction is being held is an old church. We know that because all the rich people at the auction keep saying to each other: “Did you know this is an old church?” Because rich people love reminding each other about how incredibly rich they are, so rich that they can buy things from God.
In a couple of days, at the start of Easter, obviously no one in the room will spare a thought for God, because then God won’t have anything interesting to sell to them. But the thing that’s so incredible about God is that God understands people’s needs, so there are always bathrooms in churches, so Louisa broke in through one of the bathroom windows, in full accordance with the plan. Her friend Fish taught her how to do that. Fish is the best at everything. For instance, the best at losing things, and the best at breaking things, but she is the best of all at breaking into things. And Louisa? She’s bad at pretty much everything, but good at being angry. Not to brag, but she’s actually world-class at that. And she’s particularly angry about rich people buying art, because rich people are the worst sort of adults, and the worst way to vandalize art is actually to put a damn price tag on it. That’s why rich adults hate the sort of thing that Louisa paints on the walls of buildings, not because they love walls, but because they hate the fact that there are beautiful things that are free.
So Louisa got in through the window with a backpack full of cans of spray paint and a perfect plan. When she tumbled onto the floor inside the bathroom, she stopped for a while and painted a very realistic portrait of the guards on the wall. A more shallow artist might have chosen to portray them as bulls, seeing as their necks were so thick it was impossible to tell where their heads began, but Louisa would never do that. Because she can see inside people, so she painted the guards as jellyfish. Because jellyfish, like guards, have neither backbones nor brains.
Then she put on a white dress shirt and snuck into the crowd.
It has to be said that Louisa hates many things about herself, but most of all her height and her weight. She’s wished for many things throughout her childhood, but perhaps more than anything she wished to be smaller. She doesn’t like her body because there’s too much of it, she doesn’t like her voice because it’s too deep, she doesn’t like her brain because it always tells her to talk when she’s nervous. Most of all she doesn’t like her heart because it’s always nervous. Stupid, stupid heart.
Bearing all this in mind, you might of course think that someone ought to have noticed her when she stepped into the old church, but first you have to realize that rich adults hardly ever notice anything, apart from mirrors. There are expensive paintings hanging on all the walls, each masterpiece followed by an even grander one, but the room is full of people busily trying to see their hairstyles in the reflection of their Champagne glasses. One group of cheerful women are taking photographs, not of the art, but of each other. A group of serious men are talking about their favorite paintings, not as works of art, but as investments, as if they were framed banknotes. Then the men start talking about golf instead, and the women laugh loudly at something fantastic, because everything in their lives is the best, everyone is so wonderful, and isn’t it amazing that this building is an old church? Obviously none of them dares to actually talk about the paintings on the walls, they’re far too frightened of accidentally thinking the wrong thing, someone else needs to think something first so they can know what they’re allowed to love. One of the women returns from the bathroom looking horrified, because someone has painted “graffiti” on the walls in there, the paint smelled and now the woman has a migraine.
“Graffiti? How awful! Vandalism!” one of the women exclaims, but one of the other women whispers:
“But . . . do you think the graffiti is part of the exhibition? Do you think it’s . . . art?”
Panic spreads through the group like pee in a tent. Because what if they’re wrong? The women hurry over to the men who are talking about golf to ask if it’s art. One of the men asks: “Is there a price tag?”
Then the women shake their heads and laugh. No price tag, no art, oh, what a relief! The men point at the walls and talk about investments again. When they talk about the very best investment in the whole church, they point at one painting and say, “The One of the Sea,” as if that’s all it is: blue and expensive.
Angry? Louisa can’t understand how she could possibly be anything else.
Around the men and women, waitstaff in white shirts circulate, serving hors d’oeuvres, because rich people love tiny food. Everything else should be big, except for taxes and sandwiches. No one looks the waitstaff in the eye, staff mean so little to rich adults that they don’t even react to the fact that one of them is carrying a backpack.
Louisa moves gently through the crowd, if you’ve always felt too big you get pretty good at not being in the way, so it isn’t until she catches sight of the painting she’s looking for that she suddenly starts to panic. Because it makes her so happy, she imagines everyone else there must be able to hear her stupid, stupid heart beating in her chest. But no one reacts. Not so strange, of course, because if you’re an adult, you’ve forgotten how that sounds.
The One of the Sea was painted by the world-famous artist C. Jat. It’s the most expensive painting in the whole auction, so everyone wants it, not for what it is, but because of its story. It is said to be the very first picture that C. Jat painted, at fourteen years old, a prodigy. That was how his career started. But the men talking about golf don’t care about that, they eagerly tell the women who are drinking Champagne that the picture, most of all, is such a “damn fine investment” because of other rumors altogether. Because the newspapers say that the artist is a drug addict, that he’s in such bad shape that he no longer goes out at all, so if the buyer is really lucky, he might die! Imagine what the painting would be worth then!
Everyone laughs. Louisa clenches her fists.
The painting is already expensive. So expensive, in fact, that there’s a velvet rope hanging in front of it. So incredibly special that if a poor person accidentally breathed too close to it, it might be offended. Next to the rope stands a small old woman draped in diamonds, looking very unhappy, which, in her defense, is probably the only way her face can look, seeing as how it has had so much plastic surgery it looks like a sneaker that’s been tied too tightly.
“Here’s The One of the Sea!” she hisses unhappily to her husband, because the painting is smaller than she had imagined. Presumably the poor thing had imagined the sea being bigger.
Her husband, an old man with a watch the size of a grown turtle and pants so tight his butt looks like it has its own butt, doesn’t even look at the painting, he just reads the sign next to it to see the estimated auction price. He looks happy, because not just anyone can buy paintings like this, and that means the old man isn’t just anyone. The woman says it’s a shame that it isn’t orange, because they have a lot of orange furnishings in the summer house this year. She says this in a tone that suggests she is also irritated that ice cream isn’t more like pickles, or that doorknobs aren’t more like opera —as if it is rather rude of the world not to adapt to her every wish at all times.
“Perhaps we could put it in an orange frame, Charles?” she suggests, but the old man doesn’t answer, because his mouth is full of tiny sandwiches.
Louisa hates them all. The men who invest and the women who photograph, and the old woman who decorates and the old man who consumes. God, how she hates them. You have to know that, because otherwise you can’t understand what a painting can do to a person.
In her backpack Louisa has, apart from cans of spray paint, her passport and an old postcard which says, in very shaky handwriting: It’s so beautiful here, the sun shines every day. Miss you, see you soon. —Mom. You need to know that too, to understand that once Louisa has crept through the crowd and is finally standing by the rope in front of the painting that everyone else there thinks is of the sea, she is no longer standing in an old church. She isn’t alone. She isn’t even angry, not even with her friend Fish, who was so good at breaking into places but so bad at getting out again.
