XI Международная независимая литературная Премия «Глаголица»

Проза на русском языке
Категория от 14 до 17 лет
Мгновения лета

Дождевые капли разбиваются о подоконник и растворяются в других, таких же, как они, создавая какой-то свой необычный ритм в холодной ночной тишине.

Когда мне грустно, я вспоминаю о лете. Мне хочется вдохнуть запах свежескошенной травы, услышать звонкие крики птиц, покормить с ладошки уток или устроить битву разноцветными водяными шариками. Хочется проснуться в пять утра и пойти гулять по окрестностям маленького городка-Суздаля.

С самой верхней полки я достаю невзрачный блокнотик, в котором написано много моих историй. Но сегодня, листая страницы, я не останавливаюсь на какой-то определённой, я читаю обрывками, желая прочитать, как можно больше, вспомнить каждую мелочь, но при этом — не начать грустить ещё сильнее.

Листая страницы, я вспоминаю мост и речку, мне кажется, что в ладошке у меня насыпано пшено, и я протягиваю руку к воде, в которой плавают утки, они подплывают ко мне и с моей ладошки кушают эти маленькие зёрнышки. Я чувствую мокрый клюв, могу рассмотреть каждое пёрышко на её крыле.

Рядом со мной мальчик, он на несколько лет младше меня, я очень полюбила и привязалась к нему, для меня он как младший братик, которого всё время хочется защитить абсолютно от о всех, даже, если он в этой защите не нуждается. Мне хочется его обнять крепко-крепко и как можно больше проводить времени с ним. Я его называю чудовищем от слова чудо, и он жутко на это обижается. Потому что, чудовище не от слова чудо, а от слова чудовищный. А главное — это чудище понимает меня с полуслова, хотя меня вообще сложно понять и почему-то всегда воспринимает меня всерьёз. Оно может меня успокоить и вывести за несколько минут, может влиять на моё мнение, к нему я чаще всего прислушиваюсь. Я его очень сильно люблю.

Вдруг пластиковая тарелка, в которой были эти зёрна, практически опустевшая с порывом ветра, взлетает и, пролетев чуть-чуть, оказывается в воде и медленно начинает плыть от берега. Однажды, когда мы куда-то шли, он жаловался на самые обычные правила в этой школе, они везде такие, но, видимо, тогда они ему казались очень обременительными: «Всё запрещено -говорил он — в речке купаться запрещено, там бациллы плавают, за территорию выходить запрещено, на вертолёте летать запрещено, а, что можно то?». И теперь мы стоим и смотрим, как прекрасную реку обезображивает эта белая омерзительная тарелка. Нам категорически нельзя в воду, и в это время мимо нас проходил наш преподаватель, он прекрасно понял, в чём была наша проблема. Не медля, он, завернув штанины брюк, полез в воду практически на середину реки. Мы с восторгом и с удивлением наблюдали за ним. Выловив эту тарелку, он вылез на берег весь мокрый, но довольный собой и с гордостью протянул её нам. Это просто невероятный профессор. Я вспоминаю, как потом мы по тропинке возвращались в школу, и, если честно, мы себя чувствовали немножко виноватыми, потому что из-за нашей неосторожности и безответственности наш самый любимый преподаватель шёл весь мокрый и, как, не кстати, зайдя в школу, на пороге стоял директор. Я до сих пор помню его лицо, когда он увидел известного пианиста и профессора одной из ведущих консерваторий страны в таком виде.

Мы познакомились с этим профессором недавно. Он вёл ансамбль в нашей летней школе. Составляя расписания, он нас спросил, куда Вас поставить. И мы ему сказали, что хотим быть самыми первыми. Он говорит: «Ну, тогда приходите завтра в 7.30 утра». Мы сначала решили, что он пошутил, и не восприняли его слова всерьёз. Но на следующий день, часов в 7 утра, он нам напомнил про занятие. Тут мы поняли, что говорил он серьёзно.

Нам надо было как-то принять вызов, и мы решили позвать его на прогулку на следующий день до нашего занятия. Так у нас сложилась традиция каждое утро в 5 часов выходить на прогулку, и профессор всё время ходил гулять с нами. Мне кажется, что он просто уставал от шума родителей и учеников, и ему просто хотелось провести утро в тишине сонного Суздаля.

Наше приключение начиналось с перехода через ту самую речку -Каменку, где всегда плавают утки. Но переходим речку мы по своему, не по мосту, как все нормальные люди, а под ним, пробираясь по скользким бетонным плитам, полностью покрытыми илом. Если чуть-чуть пройти по ним, потом, прыгая по камушкам перебраться через гладь воды, попадаешь на маленький остров. И вместе с нами всегда был наш профессор, я всё время удивлялась, как он не боится с нами там лазить. Возможно, он просто хотел насладиться утренней тишиной этого городишки и провести время в компании своих учеников.

Листая страницы дневника, я читаю о нашей первой прогулке с ним. В Суздале растут огромные ивы, они сильно отличаются от привычных для нас плакучих ив: хлипких, склонивших покорно свои ветви к воде. Суздальские ивы — гордые и сильные, с толстыми ветвями и огромной шевелюрой листьев. Как только вдалеке мы увидели эти ивы, мы бросились к ним со всех ног, и, конечно же, залезли на эти могучие ветви. Когда нас догнал профессор, мы уже были высоко наверху, он не сказал ни слова, просто сел и стал ждать, когда мы слезем оттуда, и это молчание нам не очень понравилось, и практически сразу мы слезли. И тут, к моему удивлению, он полез наверх. Он забирался всё выше и выше, куда мы никогда не лазили, а мы стояли внизу и смотрели на профессора на дереве. К нашему удивлению, он не очень торопился оттуда слазить и, спустя какое-то время спустя, а мы просто предположили, что он там застрял, но, к счастью, когда мы уже готовы были придумывать план спасения, он резво и быстро слез на землю. С тех пор мы его назвали «Профессором на дереве». Во время этих прогулок мы узнали очень многое , и с ним всегда было интересно гулять и общаться. Из своих воспоминаний я возвращаюсь назад и снова начинаю листать страницы, останавливаясь на нашем концерте.

Результатом всей летней школы был большой заключительный концерт, на котором каждый должен был показать, чему научился за это время. Наш ансамбль играл в финале, с нами играл наш профессор, который практически всё время был на сцене. Номера пролетают незаметно, и вот мы уже на сцене, готовые играть ревнивое танго, но почему- то наш профессор, сидевший за фортепиано, не начинает играть, он наигрывает какие-то пассажи, как будто разыгрывается перед очень трудно пьесой. Мы все с недоумением смотрим на него и не можем понять, в чём дело. Мы, как обычно, взяли всё в свои руки, показали вступление и начали играть. Мы выступили прекрасно, наш номер был яркий и стал финальным аккордом этого концерта. Окрылённые успехом, мы вернулись в класс, довольные и счастливые. Вдруг я остановилась, как вкопанная. На фортепиано лежали ноты. Ноты, которые мы должны были ему принести на сцену, вместе со своими. Ноты со всеми пометками, без которых сыграть было просто невозможно. Наше праздничное настроение пропало сразу, мы, наверное, самые ужасные ученики. Мы перед ним очень долго извинялись и говорили, насколько мы безответственные, и, что нам нет оправдания, а он был совершенно не в обиде на нас и считал, что такая ситуация абсолютно штатная.

Теперь, вместо профессора, я вспоминаю того маленького мальчика, да и не только его, листая страницы, воспоминания вспыхивают в сознании одно, ярче другое. Вот открывается дверь класса, и туда забегает он. Такой счастливый и довольный, протягивая мне огромный, мокрый, шершавый лист от водяной кувшинки и маленький жёлтый цветок. Я в удивлении смотрю на необычный подарок, а он мне с гордостью говорит: «Это я сам поймал». Воспоминания меняются, и я попадаю в тихий сонный вечер. Время уже много, и я готовлюсь спать. Вдруг, я слышу, что на улице происходит что-то странное. Выйдя на балкон, я увидела под ним двух парнишек, которые о чём-то спорили между собой. Один явно подталкивал другого на что-то, и, вдруг, они начали петь серенаду: «Песнь моя летит с мольбою, тихо в час ночной…» И потом один из них, после долгих уговоров второго, произнёс: «Аня, ты мне нравишься». Я до сих пор помню свою растерянность, и я совершенно не знала, что сказать, и была очень поражена таким поступком… Воспоминания вспыхивают одно за другим, и вот уже в меня летят разноцветные водяные бомбочки, и я кидаю их в ответ. Остатки от них разлетаются по всему асфальту, и вдруг, я вижу, что у меня закончились «боевые запасы», а у моего «противника» они ещё есть, и я схватила ярко жёлтый тазик, который был наполовину заполнен водой от бомбочек, и, не раздумывая, выплеснула всю воду на голову обидчику. Пару секунд мы стояли, как вкопанные, а потом я, вместе с моей напарницей, бросилась в укрытие. Как только мы захлопнули дверь, об неё тут же со страшной силой разлетелся шарик.

Воспоминания меняются, и я попадаю в зал, огромный и холодный. У меня внутри всё оборвалось от одного слова «ненавижу», сказанное мальчиком, который подарил мне кувшинку, и с которым мы играли в шарики. Мне было больно и обидно, очень-очень обидно, и я, как будто чувствую тот холод зала, и вот уже я не в холодном зале, а в маленьком классе, где пытаюсь научить его играть на моём музыкальном инструменте, но у меня ничего не получается. Я действую по всем методикам и правилам, но он не играет. Целых два месяца до Суздаля я писала тетрадку специально для него. Он не играет, хотя очень-очень хочет, у него не получается… Цветные картинки, наклейки, схемы, всё то, что я знала, было там. И вот однажды он устал, я его так достала своим обучением, и он сказал, что порвёт и выкинет её. Меня, словно ножом полоснуло. На последней страничке я попросила его оставить эту тетрадку, как воспоминание о нашей дружбе, и про это суздальское лето. Когда я писала последнюю страницу тетрадки, я плакала.

Я закрываю блокнот, мне становится ещё грустнее, чем прежде, мне хочется оказаться рядом с ним, обнять его крепко-крепко и не отпускать долго-долго. Мне кажется, что я привязалась к нему очень сильно. Дождь не перестаёт капать за окном, только ритм капель стал быстрее, и я убираю свой блокнотик обратно на самую верхнюю полку. Ведь я знаю, что как бы я по нему не скучала, он больше не напишет.

Калихман Анна Дмитриевна
Страна: Россия
Город: Саратов