Воздух был прозрачен и морозен, верхушки деревьев оголила осень. Дышалось легко и спокойно. Ухоженное кладбище было спроектировано с геометрической четкостью. До церкви было рукой подать, от нее отходили две дороги. А вокруг молчаливое небо, молчаливые кресты. Пожилая женщина прошла за ограду – остановилась у ступеней. Сердце затрепыхалось в груди, глаза наполнились соленой влагой, голову закружил запах ладана. Она грустно улыбнулась, занесла морщинистую руку, чтобы осенить себя крестным знамением и застыла.
Сверху обрушились удары благовеста. Стайка воробушков вспорхнула и снова деловито уселась на почти обнаженный куст раскидистого шиповника. Деловито взаимодействуя друг с другом, птички все время двигались, перескакивая с ветки на ветку вверх-вниз, как по лестнице. Пища и суетливо копошась, они с опаской посматривали на непрошеную гостью, то ли удивляясь ей, то ли раздражаясь от ее нерасторопности.
Женщина поклонилась, поправила седеющую прядь, выбившуюся из-под платка, и вошла в притвор. Церковь была деревянной и светлой. Прихожанку звали Анной. Она подала записки, купила свечи и заказала панихиду. Во внутренней части храма, напротив святителя Николая, она остановилась. Служба началась.
Анна стояла без чувств, мысли разбегались, тело словно окаменело, только периодическое движение правой руки и последующий поклон удерживали от полного оцепенения. Литургия шла своим чередом, времени не ощущалось, оно словно тоже застыло, и лишь знакомые слова «Блажени нищии духом, яко тех есть Царство Небесное» прозвучали как впервые услышанные. Анну неизбежно и безвозвратно накрыла сметающая волна. Ей захотелось верить, как раньше в юности, без вопросов, оговорок, мыслей, искренне, даже слепо, пустить в свою душу солнечное утро благодати и успокоения: «Верую, помоги моему безверию». Она выдохнула и подняла глаза, пытаясь сдержать слезы, умиротворение зародилось и сверкнуло маленькой искоркой в душе, подпитываемое звуками песнопений.
Так она отстояла всю литургию, стараясь сохранить островок неба в душе, чувствуя надежду и возрождающее желание жить дальше.
После панихиды она пошла на кладбище. Пространство вокруг наполняли решетки, столбики, нарядные гробницы, кованые кресты. И чем дальше от храма, тем менее четкими они становились, светло-синими в тон воздуху, как будто легкая дымка обволакивала их. А синяя полоска леса за ними плавно переходила в небо. Красиво терял насыщенность по цвету и тону пейзаж, и Анну не смущало, что он был кладбищенским.
Святилище тишины, безмолвия. Только сороки снуют по своим делам, стрекоча и дергая хвостами, им нет дела до людских потерь. Здесь смерть гуляет, как беспризорный ребенок, злой и обиженный. А вот и она! Скульптура воинского мемориала, оплакивающая погибших солдат. Статуя должна была символизировать скорбь, но свет падал так в это время дня, что лицо казалось Анне ухмыляющимся в торжествующей улыбке.
Анна побаивалась, каждый раз ожидая, что статуя заговорит с ней бесцветным голосом. Необъяснимый страх поднимался по позвоночнику, заставляя ускорять шаг и опускать голову. Женщина укоряла себя за эту глупую слабость. А девушка-смерть сидела на камне и с интересом взирала на пришедшую сюда по собственной воле. Она терпеливо ждала, да ей и некуда спешить, у нее всегда будет богатая жатва, особенно в годы войны.
Женщина подошла к знакомой ограде — простой скромный крест из металла над могилою сестры. Она положила цветы на надгробие и заплакала:
— Маруся, я так долго тебя искала. Если бы ты знала… Прости.
Она достала молитвослов, тихие слезы застилали глаза, мешая чиркать спичкой о коробок. Она смахнула их тыльной стороной ладони и с трудом зажгла свечу, стала читать литию. Свеча потрескивала и тоже роняла слезы, они скатывались, уменьшаясь в размере. «Яко земля еси и в землю отъидеши, аможе вси человецы пойдем…». Спустя некоторое время она совсем истаяла, оставляя после себя небольшой огарок. Анна не могла дать ей умереть и затушила пальцами, обжигая кожу. Женщине стало легче. Она присела на край плиты и, поглаживая холодный камень, провалилась в воспоминания далекого 41 года.
Анне и Марии исполнилось 18 лет. Близнецы сдали зимнюю сессию в Пензенском пединституте, а вот летнюю не успели, грянула война. Анюта мечтала, мечтала много – о любви, семье, детях, долгой счастливой жизни, которая так красиво была описана в ее любимых книгах.
Она никогда не забудет тот роковой день и как заколотилось от ужаса и безысходности ее малодушное сердце, как слезы полились горячими дорожками по юным щекам, когда она прочитала свое имя, вписанное красным карандашом в верхнюю строчку повестки из военкомата. В одночасье рухнула вся ее жизнь. Сквозь пелену отчаяния к ней пробился строгий голос:
— Дай сюда повестку! Я пойду. Тебе нельзя, ты пропадёшь, – Маруся выхватила небольшой плотный желтоватый листок и уверенным шагом направилась из дома.
При всей внешней схожести сестры были разными. В Марии прослеживалась какая-то неприступность, даже равнодушная отстраненность. Ясный, безмятежный, внимательный взгляд осеннего золота глаз подчеркивал недюжинный ум их хозяйки. Она знала себе цену и ничего не боялась. Анна же была ее противоположностью: смешлива, легковесна и добросердечна.
В военкомате Мария получила направление в 21-й отдельный запасной полк связи в городе Ульяновске. Прошла курсы подготовки радистов. Через шесть месяцев учебы девушку отправили в 81-ю отдельную роту связи 214-й штурмовой авиационной Керченской дивизии.
Дни летели, складывались в недели. Утро начиналось, как обычно, с ожидания весточки с фронта, в мыслях о сестре. Мария защищала Сталинград, Керчь, Севастополь, Тамань, Кавказ, Северодвинск… Ее письма были строги: жива, мол, бьем врага, стремимся к скорой победе. Анюта пыталась читать между строк, угадывая настроение по знакам препинания, додумывая, обойдет ли смерть стороной на этот раз, всматриваясь, как сестра переносит лишения и тяготы суровой фронтовой жизни. Письма становились все короче, приходили все реже, видимо, чем западнее продвигалась дивизия Маши, тем сложнее их было доставлять, в ноябре 1944 года и вовсе прекратились, оборвались, будто струна, протянутая между родными, не выдержала натяжения, с тонким жалобным звоном лопнула. И другой мир обрушился, где миг — вечность, а звук – тишина. Пропавшая без вести – жива или мертва?
После Великой Победы начались неустанные письма в военные комиссариаты, запросы в архивы, краеведческие музеи, обращения в газеты. Только через полвека благодаря усилиям внука Анны и поисковикам Марию удалось найти и вернуть домой. На воинском мемориале в Приекуле, латвийской поисковой организацией «Легенда» были торжественно переданы останки 22-летнего героя Великой Отечественной войны Марии Ивановны Четверкиной для захоронения на ее родине.
— Эх, Маруся, Маруся, как мне без тебя было плохо, как было тоскливо все эти годы, как беззвучна была протяженность. Сколько мы с тобой не воплотили в жизнь. Война оборвала тебя на полуслове, не дала окончить фразу, которая продолжала звучать в моей памяти все эти долгие годы. Анна закинула голову и стала смотреть в голубое мирное небо, безоблачное, отстраненное и равнодушное. Самолет оставлял на нем меловой след ровной линией, маленьким курсором разрезая пространство пополам, как жизнь на «до» и «после» войны. Он резал всего лишь массу воздуха – слой за слоем, накапливающуюся и наслаивающуюся. Это небо было три года назад и пятьдесят, и сотню, и тысячу, и будет через миллион лет. Что мы для него – пыль, песчинки. Песчинки, которые не умеют жить в мире, которые пытаются сжечь и само великое небо. А мы должны помнить!
