Свой рассказ я посвящаю ленинградской девочке Милетте Крупновой, не пережившей блокаду Ленинграда и разделившей судьбу тысяч блокадных детей. О ней я узнала из дневниковых записей ее мамы Ангелины Крупновой. Из 4 детей в семье выжили двое. Милетта умерла 26 апреля 1942 г. в час ночи, а похоронили ее 9 мая. 15 дней пролежала Милетта дома, глаза мхом заросли – пришлось личико закрыть шёлковой тряпочкой… Похоронили на Смоленском кладбище. На кладбище нельзя было плакать. Милетту отнесла и положила аккуратно на «поленницу» из умерших незнакомая женщина…
Память у людей конечна –
Так устроен человек,
Но ТАКОЕ надо вечно
Не забыть. Из века в век!
(Лев Зазерский)
В это субботнее утро я проснулась от запаха печёных пирожков с картошкой. Мама с раннего утра хлопотала на кухне, чтобы накормить нас вкусной выпечкой. Она каждый выходной старалась приготовить для нас что-то вкусненькое. Папа в это время любил читать газету за чашкой свежезаваренного чая.
Солнечные лучи пробивались сквозь зашторенные окна. Накануне мама дошила новые занавески и повесила их, в комнате стало ещё уютнее. Костя и Кроня еще спали, а наш кот сладко мурлыкал возле них. Тихонько тикал будильник, сегодня он нас не будил. Я люблю, когда все дома, никто никуда не спешит.
Я встала с постели и открыла окно. Птицы щебетали наперебой. Во дворе дома дядя Коля и дядя Витя сидели за столом и уже играли в домино. Соседка тетя Нюра вязала крючком салфетки. Рядом, на асфальте, была начерчена сетка игры в классики. И я поспешила разбудить братьев, чтобы скорее попробовать маминых вкусных пирожков и скорее бежать с Кроней на прогулку. Костю с нами еще не отпускали, потому что ему едва исполнилось четыре.
На кухне работало радио, я любила слушать утренние передачи. После завтрака родители объявили нам радостную новость – мы идем все вместе в парк. Будем кататься на каруселях и пить ситро. Что может быть лучше? Это был замечательный день!
На следующий день, соседка тетя Нюра отчаянно постучала в дверь и громко кричала:
— Скорее, скорее бегите!
И мы все побежали, не понимая, что случилось. На улице уже скопилась толпа народу, все бежали к рупору, из которого доносились какие-то важные слова, но я разобрала только одно — ВОЙНА. Посмотрев в мамины глаза, полные слез, поняла: случилось что-то страшное. Родители обняли нас и, прижавшись друг к другу, мы не могли сдвинуться с места. Вокруг все говорили о какой-то мобилизации.
Вернувшись, домой, мы с мальчишками не могли понять, как получилось так, что десять минут назад был мир, а сейчас вдруг война. Ведь на улице воскресенье, светит солнце, за окном все по — прежнему.
Папа собирал чемодан, а мама плакала, прижав руки к груди. Я зажала руками подушку и замерла. Папа обнял нас, поцеловал каждого в макушку и сказал: «Я ухожу на фронт, берегите себя. Верьте, все будет хорошо». Мама сквозь слезы ему что-то говорила, а у меня стоял ком в горле, я не могла сказать ни слова, мальчишки цеплялись за отцовские брюки.
Посмотрев на отрывной календарь, мама сказала, что 22 июня 1941 года жизнь разделилась на до и после.
Каждое утро люди спешили к громкоговорителю, в надежде услышать, что все это скоро закончится, но лучше не становилось.
Первые дни Ленинград, как мне казалось, жил мирной жизнью. Утром выезжали поливальные машины, работали молочные магазины, булочные, парикмахерские, парки. Потом все это сменилось длинными очередями за продуктами и керосином, почтальонами с повестками, солдатами с чемоданами, как наш папа, заплаканными женщинами. Мама старалась делать продовольственные запасы, неизвестность пугала. В этой суете наступил мой день рождения – 11 августа мне исполнилось 8 лет, я быстро повзрослела. Мы накрыли скромный праздничный стол, я загадала только одно желание, чтобы папа вернулся. Вечером почтальон принес письмо с фронта. Радости нет предела, папочка поздравляет меня с днем рождения, пишет, что настроение боевое, просит не поддаваться панике – победа будет за нами! Всю ночь мама опять плакала. Все говорили об эвакуации, но мы остались в городе.
Осенью фашистам удалось окружить Ленинград. Вражеские налеты стали постоянными. Бомбили обычно по ночам. По небу из края в край до нас доносился тяжелый, низкий гул самолетов. Я, зажмурив глаза, ожидала удара. От страха дрожали ноги, не было сил идти. Но надо было всем укрываться в бомбоубежище, находившемся в подвале соседнего дома. Мама подталкивала меня с Кроней, а Костю хватала на руки. Скрещиваясь и расходясь, по небу шарили лучи прожекторов, с крыши высокого дома стреляли зенитки. От близкого взрыва земля под ногами дрожала, мне показалось, что дом закачался. Еще взрыв, потом еще. В ушах звенело. Я с братом испуганная и подавленная забилась в щель между лавками и тихонько заплакала. Посреди мирного города бомбы и обстрелы – это очень жестоко и подло. Любая бомбежка – это кровь, жертвы и разрушения. Было страшно не только за нас, но и за папу. Как он там? Уверена, что на фронте еще страшнее. Мы слышали, что, когда детей пытались эвакуировать из города на катерах, фашистские самолеты налетели и стали их бомбить на глазах у родителей, которые провожали своих детей. Говорят, долго над Невой стоял страшный крик, а по волнам плыли обломки катеров и детские панамки. Поезда с детьми они тоже бомбили. Эти гады хотят уничтожить нас всех. Но я верю, что у них это не получится.
Когда возвращались домой после отмены воздушной тревоги, очень хотелось горячего чая. Хорошо, что заварки еще немного у нас осталось. Но не осталось ни одного стекла в окнах. Холодно. Ищем, чем их закрыть. Закрыли матрасом. Мы с братьями спим на одной кровати- так теплее.
Очень быстро стала ощущаться нехватка еды. На день выдавался только кусочек хлеба, за которым приходилось часами стоять в очереди. Бывало люди падали без сил. Чтобы выжить, в пищу шло все, что хоть чуть походило на нее. Заваривали шиповник, хвою, луковую шелуху, а из столярного клея делали кисель. Суп варили из кожаного ремня. Даже кипяток казался вкусным.
Когда наступила зима, к голоду добавился ужасный холод. Отопления нет, дров тоже нет, топим мебелью, книгами, вещами. Воды нет, трубы лопнули, а люди все равно льют в туалет, жижа стекает по стене и застывает от мороза. Сил нет, слез нет, даже от бомбежек перестали прятаться, просто от страха прижимаемся к стенам и друг к другу и складываем руки на груди, молча умоляем о защите Всевышнего, даже не зная, как его назвать.
По улице ходят женщины с ведрами ледяной воды, старики, тянущие саночки с покойниками. Народ умирает от голода и холода. Хоронить негде или просто не хватает сил, мертвых просто выносят на улицу, иногда во что-нибудь завернув. Весь город мертв. Сначала было очень страшно, но потом привыкли. Однажды под мостом я увидела гору замерзших людей, а маленький мальчик, как живой, сидел, прислонясь головой к одному из мертвых. Может быть, это была его мама. Страшно.
Мамочка стала похожа на старушку – худая, поникшая, с синими впадинами под огромными печальными глазами. Сегодня она пришла особенно расстроенная и ничего из еды не принесла. А есть так хочется, в животе болит и тошнит. У нас остался кусочек хлеба, но без маминого разрешения мы ничего не берем. Она затопила печку, сделала в большой кастрюле чай: в кипяток положила веточки земляничника и черничника. По комнате поплыл аромат. К чаю мы получили по маленькому кусочку хлеба с горчицей и солью. Конечно, не наелись, но стало теплее. Малыши уснули, а я в полудреме услышала разговор мамы с соседкой. Оказывается, мама все это время сдавала кровь для раненых солдат и получала донорскую карточку на продукты. А сегодня врачи узнали, что у нее будет еще один ребенок, и запретили сдавать кровь, отобрав карточку. Вот почему она пришла такая расстроенная! Вот это новость! Будет ребенок! Как он будет жить в таком холоде? Что он будет есть? Как мы все будем жить? С этими мыслями я провалилась в сон.
Жизнь текла по-прежнему тяжелая, мы выживали, как могли. И вот наступила весна.
Однажды ночью мама подняла нас с кровати, одела, братьев привязала к санкам и отвезла во двор к помойкам, а меня с чемоданом оставила в подворотне. Было холодно и страшно. Я дрожала всем телом и старалась не плакать. Было непонятно, почему мама так с нами поступила. Вдруг вижу: дяденька везет саночки с моими братишками, видит меня и говорит: «Эх, дети, наверно, вас мама на смерть привезла». А мы дружно ответили: «Нет!» Он спросил наш адрес и отвез домой. А там мама полуживая с только что родившимся малышом. Такой добрый дяденька: стул разломал, печку затопил, воды вскипятил. Мама плакала, а я подумала: «Бывают же хорошие люди». Утром пришла старушка и предложила маме по карточкам наш хлеб получить: мы же еще маленькие, нас не отправишь в очередь. Взяла наши карточки да так и не вернулась. А потом я ее мертвую в нашем дворе видела, может, и не успела она наш хлеб получить. Кто знает?
Ночь, проведенная в подворотне, не прошла для меня даром. Я заболела. С каждым днем все хуже и хуже, уже и есть не хочется. Сил нет совсем, голова голая, ни одного волоса. Хоть и дали нам комнату потеплее, все равно согреться не могу. Мамочка переживает, у нее молоко пропало, нечем кормить Феденьку. Жутко. Когда же закончится эта война? В чем мы, дети, виноваты? За что такие страдания? Постепенно силы уходят, осталась только слабость, и боль… За мной пришли сверху, кто-то в светлых одеждах ласково берет меня на руки, я слышу его нежное пение и шелест невидимых крыльев… Боль отступает…
