В хрустальной складке лазурита,
Где звон туманных волн звучит,
Поёт рассвет румяный лирой,
И ноты все стремятся ввысь.
И выплывает, как кувшинка,
Парча лебяжьего седла.
За ней ещё один кружится.
Вокруг лишь пены кружева.
Они друг к другу никнут шеей,
Затем сплетают их кольцом.
Фарфор изнеженной перины
Блестит на птичьем лбу, как шёлк.
И бисер с крыл гурьбой стекает,
Как серебристая поталь.
Они танцуют, умирая
И возрождаясь в тот же мах:
То запрокинут тяжко клювик,
Покажут кожицей сизой
Обёрнутые кости-струны.
Те страстно бьются о смычок.
То приосанятся бутонно,
Прижмутся грудями к грудям,
Скользят намокшими перами,
В фату из пара облачясь.
Другим вся жизнь в одном полёте,
А им — в любовной пелене.
Они рождаются сначала,
Сплетаясь душами навек.
Впервые раскрывают очи,
Смотря в любимое лицо,
И расцветают, точно в полночь
Луна на небе вороном.
Их уши заново плетутся
Из самых тоненьких стеблей,
И в этот миг лишь кисти ветра
Узорчатый рисуют всплеск.
Для них нет времени сейчас:
Все спит, всё неживо ещё.
Но сердце бьётся вальсу в такт,
А значит, для любви светло.
Новорождённые любовью,
Они скользят по гуще красок.
То где-то кварцем закипит волна,
То где-то след — мазок фиалки.
Совсем беспомощны,
В тончайшей коже.
Но всё плывут, не чуя ничего.
Вдруг свист — не свиристель, не сыщ.
И пала непорочность в тот же миг.
Обмякла шея, точно вата,
И из груди — кроваво-красный свет.
Он червем вьётся у жемчужных ставен.
Она к нему прильнёт, как от удара
К её же бившей, но родной руке,
И затрясётся, клювом тычась в дичь.
Он — агнец в окровавленном фонтане.
Застынет в клюве раскалённый крик,
Его не выжать, он гвоздем прилип.
Она всё бьёт туда сюда,
Уже сточился рыжеватый клюв.
Её глаза как два слепых пятна.
В него стреляли, а погибли двое.
