Тик-так. Тик-так. Размеренно и равнодушно тикали настенные часы. В комнате было душно и темно. Только керосиновая лампа бросала неровный тусклый свет. Леночка проснулась, опустила босые ноги на холодный дощатый пол и медленно, как делают это старушки, опираясь на спинку кровати, встала. Тихонько, чтобы никого не разбудить, она подошла к стоящей в углу печке. Её поверхность была покрыта трещинами, похожими на старые раны. Бок печки был теплым, и девочка прилегла на лавку, закрыв глаза.
Вдруг на одно мгновение ей показалось, что она снова дома… Нет, не в промерзшей квартире блокадного Ленинграда, а в еще довоенном времени. Когда на подоконнике, залитом утренним солнцем, стояли глиняные горшки с геранью, а в сияющем утреннем небе ворковали голуби. Самые настоящие! Когда рядом с ней, на кровати, лежала мама. Её тёплая рука, пахнущая мылом, обнимала проснувшуюся Леночку, притягивая к себе. «Спи, солнышко», — шептала мама и нежно целовала Леночку в щеку.
Это воспоминание длилось всего одно дыхание. Потом видение рассыпалось, как пыль в луче света. Осталась только холодная лавка у потрескавшейся теплой печки и тиканье часов… И девочка беззвучно заплакала. Нет, она плакала не от горя, а плакала потому, что впервые за долгое время вспомнила не бумажные кресты на окнах, не запах промерзшей штукатурки, не жуткий холод, который был везде, выедая тепло из маленького тела…Она вспомнила свой дом, счастливые дни, маму…
…Утро осторожно заглянуло в окно и разбудило детей. Постепенно комната наполнилась утренними звуками: тихими голосами, скрипом кроватей, шарканьем босых ног по полу. Где-то за стеной послышался звон посуды: это начинали готовить завтрак. Потом детей рассаживали за маленькие столики и кормили. Ели они медленно, казалось, что каждая ложка каши давалась им с трудом, и тяжелые вспоминания о голоде все еще преследовали их.
Только Леночка отказывалась есть. Тяжелый блокадный холод не давал ей сделать первый шаг к новой жизни. Ей казалось, что она еще сжимала в кулачке крошки хлеба, которые мама сунула ей в последнее утро своей жизни. «Держи крепче, доченька»,- шептала она, когда сама уже не могла встать с постели. Завывала сирена, и мама медленно, с огромным усилием повернула голову к замерзшему окну. А потом мамины глаза закрылись. Дочку, примёрзшую к стулу возле холодной буржуйки, с зажатыми в руке крошками хлеба, нашли только вечером.
Леночку вместе с другими детьми эвакуировали несколько дней назад. Она не помнила, как их везли в тряском грузовике по льду, как она оказалась в детском доме. Она помнила лишь, как сидела на стульчике у печки и молчала…
«Кушай, Леночка»,- говорила воспитательница. Но Леночка снова и снова отказывалась от каши. К обеду в комнату вошел истопник дядя Коля, потерявший на фронте ногу. Его лицо, обветренное и грубое, озарилось улыбкой, когда он увидел у печки Леночку. «Что ж ты, милая, надо кушать», — сказал он, нежно гладя девочку по голове шершавой рукой. Потом он подошел к кровати и свернул из полотенца куклу. Достал из кармана огрызок химического карандаша, нарисовал ей глаза, нос и рот: «Вот, Леночка,- это твоя дочка, Катя. А ты ее маленькая мамочка. Корми ее, а то она ослабнет».
И вдруг впервые за долгое время Леночка разжала пальцы. Девочка взяла куклу и стала баюкать её, гладить тонкими прозрачными ручками и шептать ей ласковые слова. А потом Леночка взяла свою ложку, зачерпнула немного каши и осторожно поднесла её к лицу куклы. «Кушай, солнышко», — прошептала она. И сама, глядя на свою «дочку», открыла рот… Она ела, показывая пример, преодолевая тошноту и тяжесть в теле. А дядя Коля смотрел на неё и молча плакал.
…Тик-так. Тик-так. Спокойно отсчитывали секунды настенные часы. Тук-тук. Тук-тук — спокойно и ровно вторило им сердце маленькой девочки, которое, казалось, только сейчас забилось вновь. Застучало, для того чтобы снова научиться жить.
