Она сидит здесь сорок лет.
Зимой в шарфе, весной в косынке.
Детей и внуков вроде нет?
Ну как же нет? Есть. На картинке.
На Новый Год опять одна,
На Пасху тоже, и на святки.
«Ба, ну я же занят! Жизнь одна!» —
Сказал ей внук, играя в «прятки».
Она ждала. Вязала шарф.
Он же приедет? Да? Ну точно?
Прошла зима, пришла весна.
Он не приехал. Как порочно.
Опять на лавке, шьёт примерно.
Подруги здесь: «опять одна?»
«Да он приедет, это верно!»
Но дома вновь лишь пустота.
Зима. На улице морозы.
Семь дней лежит уж на спине,
Ходить ей тяжко, в сердце грозы,
И нету помощи извне.
Звонила внуку, дочке. Много.
«Ба, ну не смертельно же, пока!»
Не получилось диалога.
Но нет ни силы для толчка.
Ни есть, ни пить сил не хватает.
Даже вязанье убрала.
И лишь надежда помогает,
Когда семью она ждала.
Пять дней молчания. Ни звонка.
Только сейчас дочка проснулась:
«А что там мамочка моя?»
И вот уж в дом родной вернулась.
В квартирке пахло тишиной.
«Мама? Ты здесь?» Вошла она.
Ответил ей курантов бой:
» Мама твоя уж спасена».
Ее уж нет. Ушла тихонько.
Страдала все тринадцать дней.
На тумбочке — таблетки. Горько.
А на стене портрет. Детей.
Лавка пуста. «Косынки» нет.
