Соединенные Штаты Америки, Луизиана, 1974
Марен склонила голову перед висящим на стене крестом, еще раз заглянула в комнатушку бабули Нэн и, немного потоптавшись на месте, вышла из дома. Ее темные кудрявые волосы путались на утреннем ветру, а смуглые ноги обвивал подол грязно-белого платья.
Она со скрипом отворила дверь громадной школы и как можно скорее юркнула к потертой стене, дабы не попадаться людям на глаза. Наконец девушка дошла до своего класса. На окнах стояли подбитые вазы с гвоздикой и местами выглядывали цветы гипсофилы, только плоды почти увяли.
В класс зашла Эмми, белая девочка, поющая в церковном хоре, а за ней и ее подруги. Кто-то из них бросил в сторону Марен надменный взгляд, от которого той сразу же захотелось скрыться под партой.
В конце урока миссис Мэттьюз наконец повернулась к классу и, осудив глазами отвлекшихся, прохрипела:
— Даю вам задание, — громко произнесла она, привлекая внимание. – Написать работу об истории своей улицы. До следующей недели. Как она изменилась за несколько лет.
Эмми уныло простонала и театрально закатила глаза, чем вызвала поддерживающий смешок своих подруг. Мисс Мэтьюз недовольно поджала губы и кивнула в знак окончания урока. Она очень любила этот городок в глуши Луизианы, Сент-Джуда, и ценила его историю, особое внимание уделяя авторитету Церкви и строгим религиозным традициям жителей. Насколько знала Марен, вся семья Мэттьюз – коренные жители этого места, они никогда не видели больших кинотеатров, напоминающих цирк, и не мечтали о большом будущем, не связанном с Сент-Джудой.
Марен медленно встала со своего места и, дождавшись пока Эмми и ее подруги уйдут, вышла из класса.
Спустя несколько часов учебный день закончился. На улице стояла невыносимая жара, туман давно рассеялся и солнце выжигало землю. Марен направилась за школу, подальше от дома, где ее ждала ворчливая больная старушка. Здесь не было слышно раздражающего ее запаха нагретого асфальта, только душная магнолия, но, пожалуй, она лучше домашней жимолости, аромат которой прилипает к коже. Девушка достала из сумки дешевый транзистор, сунула в ухо наушник и уткнулась подбородком в колени. Гордон Лайтфут исполнял «Sundown», он предупреждал о наступающей тьме, и Марен, глядя на свои смуглые руки, осознавала, что эта тьма наступит для нее гораздо раньше.
С утра миссис Мэттьюз задала задание об истории своей улицы, и девочка не знала о чем писать. Это Сент-Джуда, здесь ничего интересного: выжженные поля, церковь, в которую ходят за подачками по воскресеньям, заправка, где можно послушать песни на музыкальных автоматах за десяток центов, магазин и школа. Девочка повернула голову вправо. В той стороне была довольно приличная улица, на которой располагался дом, напоминающий викторианский особняк. Его владелица, Миссис Грейс – самая долгоживущая жительница Сент-Джуды.
Марен мигом вскочила и, закинув переносной радиоприемник в сумку, направилась к ней. Она поднялась по ступеням, пару раз обернувшись назад, проверяя не оставила ли следы, и постучала в тяжелую дверь. За ней послышались шаги.
— Кто там? – раздался строгий приглушенный голос.
— Это я – Марен.
Раздался звук щеколды.
— Ты? – выглянула старушка, оглядела девочку на пороге и, выглянув за ее плечо и осмотрев улицу, открыла дверь. – Проходи, скорее.
Девушка бросила быструю улыбку и зашла в дом.
— Разувайся, — строго сказала Миссис Грейс, указывая на ковер возле входа.
Марен сняла ботинки и прошла на кухню вслед за хозяйкой дома. Интерьер был просторным, пахло дорогими травами и чаем.
— Зачем пришла? – спросила старушка, у присаживающейся за стол девушки.
— Нам в школе задали написать об истории своей улицы. О том, как она менялась и все такое…
Миссис Грейс задумалась, помешала сахар серебряной ложечкой и подала Марен чай с молоком. Он обжигал руки даже сквозь кружку. Больше всего девочке хотелось вишневой Колы в стеклянной бутылке, которую она покупала летом на заправке, а не удушающий сладкий напиток. Однако на контрасте с леденящим воздухом из-под оконной рамы он был вполне выносим.
— Можешь написать про реставрацию церкви сорок лет назад. Некоторые даже тогда, во время ремонта, приходили к иконам, пачкая руки в не засохшей краске. А другие бесплатно помогали работе, — уголки губ миссис Грейс немного поднялись в улыбке. – Хотя не все было так гладко. Был тогда большой конфликт с Церковью…
Марен приподнялась.
— Какой конфликт?
— Была одна недобропорядочная гражданка, Кейтлин, кажется, и ее отрекли от Церкви.
— Отрекли? – переспросила девочка.
— Это самое ужасное наказание для любого человека, — женщина сделала голос потише. – Человек становится ненужным для Бога и своего народа.
Марен тихо ахнула.
— Почему это сделали с той женщиной?
— Она совершила грех. Была доктором и лечила… — миссис Грейс окинула девушку перед собой взглядом, — белых и цветных в одни и те же часы. Это считалось неуважением к порядку, который… Ну, сама понимаешь.
Девочка вжалась в стул от пристального взгляда старушки. По ногам пробежали мурашки от холодного воздуха из старого кондиционера. Казалось, что женщина немного наслаждалась растерянностью Марен и чувствовала гордость за содеянное жителями Сент-Джуды.
— Спасибо, — еле выдавила она. – Я, наверное, пойду.
Девушка со скрипом отодвинула стул и, оставив недопитый на столе чай с молоком, вышла из дома. Тут же ее окатила невыносимая духота и обжигающие солнечные лучи. Напоследок она показательно чиркнула темной подошвой ботинка о белую ступень и направилась в сторону местной мэрии. Она закрывается через пару часов, но это единственное место, где можно узнать хоть что-то о загадочной «Кейтлин».
Здание мэрии довольно большое. Фасад украшают массивные колонны, покрытые пылью с дороги и дождевыми разводами. Стены из потемневшего красного кирпича, а наверху окислившийся медный купол. Прямо перед входом стоит бронзовый памятник солдату Конфедерации с винтовкой.
Архив находится в подвале, поэтому Марен спускается по крутой каменной лестнице, и с каждым шагом становится все холоднее. Ей становится не по себе от сырого воздуха и отсутствия окон, приходится довольствоваться монотонно мигающими лампочками, поэтому она приобнимает себя руками. По углам эхом разносятся капли из протекающих труб, а руку покалывает от прикосновений к шершавым неоштукатуренным стенам.
— Простите, — тихо произносит Марен, подойдя к увлеченно читающему газетную вырезку старику. – Где можно найти какую-то информацию о Церкви во времена последней реставрации?
Старик слегка вздрагивает.
— Зачем тебе? – огрызается он.
— Нам в школе задали рассказать про историю этого городка. Вот я и хочу почитать, — отвечает Марен.
Архивариус пристально смотрит на нее, не скрывая свое презрение, будто оценивает.
— Церковные хроники там, — наконец сухо отвечает он, указывая вдоль стеллажей.
Марен быстро кивает и удаляется вглубь архивного лабиринта. Там стоит большой деревянный комод. Она открывает ящик с подписью «Церковные исключения и приходы/1930–1940». Девушка находит там бумажку «Ц» — «Церковный совет Сент-Джуды 1936». Машинописным текстом указан шифр: «Шкаф 4, Полка В, Дело 114». Марен оглядывается, глазами ища Шкаф 4. Он расположен в темном углу, куда еле доходит свет тусклой лампы.
Нужный ящик открывается не сразу. Марен пытается расшатать его, а затем дергает со всей силы, открывая его с оглушительным визгом. Девушка замирает на пару секунд, прислушиваясь к комментариям недовольного архивариуса. Из отсека доносится резкий концентрированный запах подвальной гнили, от которого можно потерять сознание. Она перебирает шуршащие картонные папки и находит нужную «Дело 114». Дрожащими от волнения руками, Марен открывает немного влажный от сырости документ.
Взгляд сразу цепляется за черно-белую фотографию. На ней изображена улыбающаяся женщина, а рядом с ней темнокожие мать с ребенком и подпись «Дорогая Кейтлин – Наша Ангел-Хранительница». Ниже лежат чеки, судя по ним Кейтлин платила наличными. Затем Марен натыкается на документ с выцветшей печатью в нижнем углу: «В 1936 году на Юге США Кейтлин Форрест была отлучена от баптистской церкви Сент-Джуды из-за обвинений в подрыве моральных устоев, систематической помощи беднякам разных рас и пренебрежении расовыми нормами. Приговор, подписанный преподобным Дэрроу и старейшиной Вэнсом, требовал от общины изгнать её и прекратить с ней любые контакты». Сердце девушки вздрагивает, а затем обливается злостью, от чего она швыряет бумагу на пол.
На самом дне папки лежит письмо: «Все, что вы прочли ранее о моей сестре – ложь, продиктованная страхом и злобой в людях, называющими себя слугами Бога. Кейтлин не была сумасшедшей или осквернительницей народа, она была единственным человеком, у которого есть сердце. Ее выгнали на болота, лишив всего, стерев каждый ее след. Но я ничего не забыла. Если ищете правду, а не праведную ложь, то найдите меня на старой ферме Крэншоу. У меня в памяти еще остались все лица, спасенных ею, а на полках лежат ее дневники. Меня зовут Клара Форрест».
Сердце колотилось так сильно, казалось, что сейчас выпрыгнет из груди. Марен судорожно сложила письмо в конверт и сунула его в сумку к остальным выпискам. Затем она бросила пустой конверт в ящик и пинком ноги закрыла его. Скрип ржавого железа на какое-то время застыл в ушах. Марен направилась к выходу из подвала, архивариус даже не посмотрел в ее сторону.
С каждой ступенью в голове становилось все дурнее, все мысли и переживания перемешались в один гудящий комок. Снаружи Сент-Джуда встретила ее прежним удушьем, поэтому Марен как можно скорее побежала в сторону своего дома.
Перед входом она бросила быстрый взгляд на провисающую крышу, которая местами покрывалась мхом, и открыла дверь. В нос вдарил резкий запах аптечных лекарств, вперемешку с застоявшимся фасолевым супом. Из гостиной, где Нэн проводит большую часть времени, доносится шум телевизора и неразборчивые слова, кажется ведущий зачитывает отрывки Библии. Марен бросила свои ботинки под дверью, прижала к себе сумку с найденными архивными документами и, мельком посмотрев на пластикового Иисуса, стоящего на комоде, прошла в свою комнату.
Во всем доме круглые сутки царит мрак. Бабушка постоянно закрывает окна тканевыми занавесками, считая, что «так жара не пройдет». Эмми шепчется с подругами о том, что от такого люди начинают сходить с ума из-за нехватки свежего воздуха и выбросов спор вросшей в стены плесени. Марен достала из сумки бумаги, сложила их стопкой и сунула в деревянный ящик, куда обычно не заглядывает Нэн. Летом она прятала туда кислые конфеты из ларька возле заправки и шоколадные батончики.
На следующий день Марен пропустила школу, объяснив бабушке это болью в голове. Выцветшие репродукции библейских сюжетов в пластиковых рамках, расставленные по всему дому, нагнетали на девочку чувство вины за эту ложь.
Когда Нэн ушла в свою комнату, девочка переоделась в футболку на несколько размеров больше, старые джинсовые шорты, обула полусапоги и, открыв форточку у себя в комнате – сегодня она впервые не почувствовала сомнений из-за нарушения бабушкиных уставов, вышла из дома.
Она проскочила мимо сломанного стула на крыльце, кустов жимолости, сожженных сорняков во дворе и села в машину. Девушка всегда оставляла свой побитый Форд в нескольких метрах от дома, за забором, там из-за окружения деревьев и высоких кустов на него не попадали палящие лучи. Завелся он не с первого раза, Марен постоянно вглядывалась в окна своего дома, пытаясь разглядеть не встала ли Нэн через кружевную ткань.
На единственной работающей радиостанции играет кантри музыка. Немного надоедает, но в то же время создает чувство легкости и чего-то родного. Девушка приоткрывает окно, насколько оно поддается, и ее волосы развевает утренний ветер. На выезде из городка Марен останавливается у заправки и уточняет у мужчины в жилетке, испачканной мазутом, дорогу на ферму Крэншоу.
Узкая, разбитая дорога, где колеса машин выбили глубокие канавы, ведет к фермерскому дому. Он окружен деревянным покосившимся забором, недалеко стоит брошенный трактор Джон Дир, затянутый зелеными плетями кудзу и дикой ежевики. Стены дома от влажности стали мышино-серыми, а на крыше лежат листы гофрированного железа. Марен припарковала Форд поближе к крыльцу и заглянула в окно. В отличие от тех, что дома, они, наоборот, открыты нараспашку и затянуты москитной сеткой. Девушка ступает к двери и тотчас же отскакивает, потому что заметила лежащего в углу кунхаунда. Он дремал, распластав свои уши по доскам, но проснулся от тихого визга девочки. Пес зевает, оттряхивается и, замечая пришедшую, начинает гавкать и вилять хвостом.
На шум из дома выходит Клара – женщина в широком джинсовом комбинезоне и резиновых сапогах, она что-то держит за пазухой.
— Кто такая?
— Я Марен, хотела постучать… — глаза девушки бегают от собаки к хозяйке фермы, и она наконец понимает, что в руке Клара держит не что иное как револьвер. – Простите, я… Я без дурных намерений, я прочла ваше письмо в мэрии…
Лицо женщины смягчается, когда она слышит историю про городской архив.
— Значит ты не подставная девчонка? И не будешь меня вербовать в свои сектантское движение? – прищуриваясь, спрашивает Клара. Марен быстро мотает головой.
Она еще пару секунд держит девочку на пороге пока наконец не впускает в дом, шипя на свою собаку.
В доме пахнет густой разогретой смолой и пылью. На стене висят оленьи рога и многочисленные картины. Женщина проводит Марен к комоду, где лежат дневники, параллельно расспрашивая о ее жизни.
— Вот, записи моей сестры, — с ноткой грусти вздыхает Клара.
Девочка проводит рукой по стеклянной дверце.
— Можно взять?
— Да, — она открывает шкафчик, достает книжку «Лечение» и вручает Марен.
Дневник довольно увесистый, в твердой обложке, размокшей из-за влаги по краям. Внутри пожелтевшие от времени страницы, почти на каждой приклеен чек или фотография, например, на странице 5 прикреплена фотография матери с детьми в обнимку с Кейтлин и подпись «Пеллагра. Пивные дрожжи и овсяная каша». Марен пролистала еще несколько страниц, с отвращением вглядываясь в знакомые лица набожных стариков, которые постоянно провожали ее осуждающим взглядом.
— А где Кейтлин сейчас? – спрашивает она, откладывая книгу на ближайший столик.
— Ох, милая, я попрощалась с Кейтлин в тот же день, что и весь город. Насколько мне известно она уехала в Техас, может прижилась там, а может поехала на север, в Колорадо, например, — с легкой печалью поведала Клара.
— Она ни разу не позвонила? Даже весточку не прислала? – удивленно переспросила Марен.
— Нет, она оборвала все связи с нашей семьей, потому что боялась, что нам будет угрожать опасность.
Девушка уставилась в пол, к ее горлу подбирался ком обиды и ненависти к Сент-Джуде. Она вспоминала фотографии стоящих рядом с Кейтлин священников, которые, наверное, ее и прогнали. Ее размышления прервал скрип на кухне – Клара налила в металлическую кастрюльку воду и поставила на газовую конфорку.
— Одна дама рассказала мне о том, что Кейтлин отрекли от Церкви, — тихо начала Марен. – И я видела церковный указ в документах из архива. Почему так произошло?
— Я думаю, все потому, что она была слишком добра. Но по мнению жителей приравнивать два разных слоя населения — это грех, — с горечью в голосе ответила Клара.
Она заварила сладкий чай со льдом и подала на стол.
— Это было ночью, — начала Клара, отпив немного сладкого чая, — к ней пришло человека три и сказали, что она должна покинуть Сент-Джуду, иначе ее дом подожгут. Она в спешке набила сумки и уехала около полуночи, оставив мне, четырнадцатилетней девочке, и моей матери записку о том, что она со всем справиться и нам не стоит ее искать. Как я узнала позже, остатки лекарств она отдала старой Мэйбл и поручила раздать больным семьям. Наивная… За день до случившегося ее судила община, тогда преподобный и зачитал приговор об отлучении. Нужно было убираться еще тогда, может мы бы смогли попрощаться. После ее изгнания жители начали стыдить нас и бедные семьи, которые она лечила. Плевались в след, переходили на другую сторону дороги, даже хлеб нам не продавали. Мы с матерью не выдержали такой злобы и сбежали сюда, перед отъездом я заходила в архив и оставила там письмо, по которому ты меня и нашла. Это было так давно, я поэтому и удивилась, что ты пришла…
Клара покрутила в руках запотевшую кружку со льдом и кротко улыбнулась. Марен молчала, разглядывая свои смуглые пальцы, обхватившие банку. В ней закипала злоба и обида за Кейтлин, которую она никогда не видела.
— Они и сейчас такие, косятся на меня, обзывают, а по воскресеньям первые в очереди на церковную подачку, — выдавила девочка. – Я напишу про Кейтлин в истории своей улицы, мисс Форрест.
Клара кивнула ей и подвинула к себе дневник сестры, она открыла последнюю страницу, там не было никаких записей, только вложен небольшой листок. Женщина протянула его Марен. Это была записка «Я справлюсь. Не идите за мной. – К. Ф.».
На улице солнце выжигало траву, около носа девушки вертелись мошки, а пес на крыльце лениво зевнул Марен в знак прощания.
Девушка завела свой Форд и направилась домой. Лучи света слепили прямо в глаза, через открытое окно пробивался запах скошенной травы и привкус бензина, а взгляд провожал деревянную вывеску с красной надписью «Иди в Церковь или Демон захватит тебя».
Марен припарковала машину у того же старого дерева и зашла домой. Она заглянула в комнату Нэн из-за угла, та дремала под телеевангелие. Ее комната была самой некомфортной для девочки во всем доме: стены, с которых них слезала краска и из-за этого открывались темные пятна, над изголовьем кровати висело громадное распятие, а рядом стояла тумба с лекарствами и различными травами. Все это в придачу с запахом таблеточного порошка напоминало больничную палату, а увядающий вид Нэн подпитывал это мрачное ощущение.
Комната Марен немного проветрилась с утра, а затем форточку видимо закрыла бабушка, либо призраки, которых она постоянно боится впускать домой. Девочка со скрипом прыгнула в постель, вынула из кармана шорт бумажку от Клары и начала разглядывать. Я справлюсь. Не идите за мной. Кейтлин была очень сильной и больнее всего было от того, что для жителей Сент-Джуды она пропала навсегда. Это ощущалось как проклятье. Затем Марен достала из кармана еще кое-что – конверт, который Клара дала ей в самый последний момент. Она с нетерпением распаковала его, там была вложена фотография старенького деревянного дома с табличкой над дверью, текст которой размылся на снимке, и подпись «Дом Кейтлин. 1930г.». Марен сразу узнала это место, только сейчас там нет дома, а только пустырь, которого избегают местные жители. Он находится за Церковью и огорожен самодельными деревянными кольями, там выжженная солнцем трава и ни одного человеческого следа.
Девушка достала из прикроватного ящичка документы из архива и положила их на стол рядом с фотографией дома и запиской Кейтлин. Затем она взяла из гостиного комода антикварную печатную машинку «Ундервуд», которая передалась Нэн по наследству. Она упакована в старый брезентовый чехол, сделана из чугунной станины и пахнет машинным маслом вперемешку с пылью и металлом.
Каждое нажатие на клавишу откликается тяжелым, сухим ударом холодного рычага по бумаге и разносилось эхом по всему дому, поэтому Марен надеялась на хоть какое-то шумоподавление тонких стен, глубокий сон Нэн и шума телепередачи. Кнопка «стереть» отсутствовала, зачеркивать помарки можно было символом «x», так что перед написанием девушка всегда набрасывала в черновик ключевые слова.
К полночи рукопись была готова. Все время Марен потирала глаза и еле сдерживалась от того, чтобы не уснуть прямо на холодных клавишах, но на график работы газеты девочка никак не могла повлиять. Она скрепила десяток листов в небольшую папку и подписала «Марен Палмер. 1974 год». Затем она со звонким скрипом рухнула на стоящую недалеко кровать и почти сразу же уснула.
Утром через кружевную занавеску в комнату побрались яркие солнечные лучи и громкий звон церковных колоколов, под который проснулась Марен. Она поворочалась в кровати, не успев до конца открыть глаза, и почти сразу же ее окатила нервозность перед сегодняшним днем.
Редакция местной газеты представляла собой двухэтажное кирпичное здание с большими витринными окнами, на которых золотыми буквами выведено название. Рядом с дверью висит ржавый ящик для писем и объявлений от читателей. Прямо тут же располагается печатный цех, поэтому в помещении очень шумно. Воздух пропитан запахом свинца и густой дешевой типографской краски.
На стойке объявлений Марен встречает девушка, сидящая за высокой стойкой и жующая жвачку, она смотрит на смуглую девочку подозрительным взглядом. Та рассказывает о «школьном эссе» и желании предложить его в колонку «История нашего края». Секретарша неохотно зовет выпускающего редактора: мужчину средних лет в рубашке с коротким рукавом, расстегнутым воротником и незажжённой сигарой в зубах. Он лениво берет текст Марен в руки и впадает в ступор, натыкаясь глазами на имена сестер Форрест.
— И ты хочешь это напечатать? Тут фамилия нашего шерифа, у нашей редакции, да и у тебя могут быть проблемы после этого, — откашливаясь, предостерегает он.
— Правда глаза режет, — невозмутимо отрезает девочка.
— Ладно, скажу как есть, — он понижает тон, говоря почти шепотом, — один из тех людей, что пришли к Кейтлин, это мой дед. Я этим не горжусь, совсем не горжусь, она же его соседям помогала, а он… Всего ее лишил. Да я ж теперь еще больше знаю, о его злодеяниях, но, сама понимаешь, об этом не все слышать хотят…
— Но разве вы не хотите искупить вину за поступки прошлого?
— Хочу, но я уже сказал, что тут фамилии важные, проблемы будут точно.
— Вырежьте их, вы можете убрать имена, даже мое имя, замените на «люди», «жители», «некоторые ребята», а они сами все поймут, — настаивает Марен.
— По рукам, — наконец сдается редактор. – Мы напечатаем вкратце, не под главным заголовком, имена скроем, поэтому славы никакой не жди. На такие условия ты согласна?
Эпилог. 1975 год.
Май 75-го стал еще более удушливым, чем прошлый. Марен стояла на обочине двухполосого шоссе, ведущего вдаль от Сент-Джуды, в ожидании своего автобуса. Перед отъездом она в последний раз навестила мемориал Кейтлин, хотя по началу это был просто деревянный крест, появившийся из ниоткуда, а затем, несмотря на критику некоторых местных, туда стали приносить цветы. На девушке поношенные джинсы и кеды, а с плеча свисает тяжелая сумка, где между страниц книги лежит вырезка из прошлогодней газеты с ее статьей. Материал вышел анонимно, что подняло большой скандал и долгое время все относились друг к другу с опасением, подозревая каждого «предателем Сент-Джуды».
Ей исполнилось восемнадцать две недели назад. Диплом об окончании школы лежал под записной книжкой Кейтлин Форрест с ее фирменными рецептами и некоторыми личными размышлениями, которую отдала Клара перед смертью. Бабушка Нэн не вышла даже проводить Марен на крыльцо, лишь перекрестила ее пустую комнату и плотно закрыла форточку (теперь навсегда).
К остановке с пыльным следом подъехал старый раскачивающийся автобус. Девушка прошла вдоль рядов кресел ко свободному месту. Марен достала транзистор, из хрипящего динамика которого доносился голос Джона Денвера, поющего о дороге домой. Однако дорога Марен только началась.
