Ночь тиха. Слышен лишь шепот журчащей реки. Лес шумит своими кронами в вышине. Небо иссиня-чёрное с яркой огромной луной. Полнолуние. Верхушки деревьев утопают в серебристом свете, но чем ниже, тем мрачнее и мрачнее становятся очертания стволов и ветвей. Река вновь вырывает нас из созерцания зловещего пейзажа. Она то ускоряет свой ход, то вдруг затихает и замедляется, будто играя. По берегам, точно молоко, разлились колокольчики. Головки их грустно поникли, словно чувствуя приближение чего-то неизбежного и страшного, что и случится, будьте уверены. Но погодите, вы не видите девушку в белом платье и со всклокоченными волосами невероятного белоснежного цвета? Вон она, стоит, прислонившись к вековому дубу. Увидели? Что же она здесь делает в столь поздний час, да ещё и в полнолуние? В деревне все жутко боялись этого часа и носу не казывали за порог. Взгляд босой девушки из-под полуприкрытых век тяжел и будто… обречён? Вам не кажется? Она чувствует беду, как и колокольчики вокруг неё. А река начинает завывать, всё сильнее и сильнее закручиваясь в водоворотах и всё громче стуча и перебирая камешками. Взвыл ветер и резкий порыв его подхватил волосы девушки. Страшно. Так можно описать все, что здесь происходит: страшно. Над рекой раздался прежде некий шум, а затем, словно из ниоткуда, поплыла леденящая душу песня. Голос поющей был очень высок, и от этого её песня в призрачном лесу звучала ещё более зловеще. Сначала и не поймёшь, что это слова языка, который известен нам всем, но прислушавшись…
«Иди ко мне, милая, тропкой,
Согрей мои белые ножки.
И косы твои расчешу я водою,
Тебя навсегда утащу я с собою!»
Хотелось бы верить, что это всё проделки воспалённого воображения, но песня звучала и звучала громко. В жилах стыла кровь, а по коже пробегали мурашки. А девушка? Она подняла свои остекленевшие глаза удивительного изумрудного цвета и принялась вглядываться в реку. Страх всегда чувствуется, страх чужого можно ощутить кожей. Ужас девушки можно было ощутить всем нутром. Такого страха, надеюсь, никто и никогда не испытает… Единственный теплый луч, который пробивался сквозь пелену её отчаянья, – и тот погас. Она чувствует: приближается нечто неотвратимое.
Вода в реке вновь вспенивается, вздымается бурунами, тревожно волнуясь. Вдруг из воды к небу взметается чья-то рука. Ох… Вглядитесь! Она абсолютно белая, сплошь покрытая струпьями, кожа на нескольких пальцах вовсе оголилась, демонстрируя обугленные кости. Всё это мы лицезреем считанные секунды и вот она снова уходит под воду. Нам не показалось? Фух, наверное, фантазия в тёмном ночном лесу разыгралась не на шутку. Но взгляните на девушку. Она ещё больше побелела от ужаса и застыла в немом крике. Она тоже всё видела. Нам не показалось… Вот из реки вновь появляется рука, за ней вторая и над поверхностью воды восстала девушка. Вы ещё здесь? Не хотите убежать? Смотрите ей в лицо, если его можно назвать таковым. Глаза изумрудно-зеленые уставились прямиком на девушку на берегу. Они смотрят жадно, с наслаждением, и будто их хозяйка уже давно жаждет этой встречи. Глаза… Боже, эти глаза были бы столь прекрасны, что любой бы тонул в них, не будь в их глубине этого хищного блеска. Согласны? Они будто собраны из сотен изумрудов, перемешанных жерновами её ненависти и ослепляюще блестящих, как в калейдоскопе. Тёмный болотный оттенок умело перемешивается в них с цветом свежей листвы, подсвеченной ярким утренним солнцем. Мы засмотрелись? Прошу простить, невозможно перестать в них глядеть. Лицо девушки тяжело даже назвать лицом. Кожа туго обтянула череп, делая каждую черту хищной и острой. Местами она, как и на руках, оголена, что придаёт выражению ещё большей острастки. Девушка могла быть очень миловидной, однако каждая мелкая черта её лица ожесточённая и полна скрытой ненависти. Волосы, черные как смоль, обрамили лик её. Девушка уже видна по пояс и на ней прекрасное белое платье в мелких чудных узорах. Такое можно было бы встретить и на деревенской девушке. Приглядитесь! На сарафане и впрямь знакомые узоры, а в волосы вплетены алые ленты. Она никого вам не напоминает?..
Наша девица крепко обнимает себя руками. Страх её становится столь всеобъемлющим, что она и вовсе перестает его ощущать.
Мавка медленно и не спеша выходит из воды. Её грация и неспешность завораживают. Каждый её шаг преисполнен достоинства, однако с каждым её движением сердце наше словно замедляет свой ход, а кровь бьёт в теле всё громче и громче в последней попытке заставить нас уйти. Пойдёмте же! Чего же мы ждем?! Мы сумеем ещё сбежать!
Наконец речная дева ступает на берег. Цветки и травы при её приближении расступаются, стараясь сбежать, укрыться, спрятаться. Им тоже страшно. Между девушками какая-то жалкая сажень. Стойте! Вглядитесь в них сызнова! Вам не кажется?.. И быть такого не может… Почему мавка так похожа на нашу девушку? Даже одежды их одинаковы. Что же здесь происходит?
– Всё-таки пришла, родная? Помнишь меня? Не узнаёшь? До сих пор дрожат деревенские при упоминании моего им наказа? Глупые людишки… Но забавные!
Наконец девушка, оцепеневшая от ужаса, бросается прочь, утопая голыми ступнями в трясине. А была земля здесь такой раньше?.. Когда нашу девушку вели на это самое место, деревья вокруг неё расступались, а теперь и бежать трудно, ибо ноги то и дело увязают в топкой почве, и вековые ивы и березы обступают её.
– Милые березки, родненькие, позвольте мне пройти! Могучие ивы, умоляю, укажите мне, куда мне бежать!
Ей в ответ ветер, шумевший в их кронах, доносил лишь обрывки мучительных речей: «Прости… мы не в силах… держись, милая».
Оборачиваться девушке и не нужно – она всем нутром ощущает приближение речной девы. Та не отстаёт ни на шаг и, в отличие от беглянки, вовсе не борется с лесом – он ей благоволит.
Наконец мавке наскучила бессмысленная погоня, и она крепко хватается за руку девушки. В мгновение ока обе вновь оказываются на берегу реки. Девушка истошно закричала, пытаясь вырвать запястье из цепких, мертвенно бледных и ледяных пальцев.
– Дорогая, а ты меня удивила… Остальные вовсе не цеплялись за жизнь так яростно. Однако ж… Давай закончим начатое!
И медленно, шаг за шагом принялась утягивать девушку в реку. Вокруг них стали закручиваться невиданные буруны и водовороты. Вода в реке бушевала не на шутку. Никакие усилия и попытки её вырваться из мертвой хватки не позволяют сдвинуться в сторону леса даже на длань. Вдруг ноги её словно сотнями игл пронзила ледяная речная вода. Водоросли крепко обвились вокруг её ступней. Она попыталась преклониться к земле, хватаясь второй рукой за куст багульника, однако лишь оборвала сарафан, белый лоскуток которого остался лежать на земле.
Что же нам делать? Чем мы можем помочь бедняжке? Лишь слезы наворачиваются на глаза от безнадежности…
А дева всё дальше и глубже утягивает её за собой.
– Прости, дорогая, твой народ издревле так поступал… Теперь ты станешь одной из нас.
Теперь над водой видна лишь голова девушки. Волосы облепили её искаженное страхом лицо. Она начала задыхаться, а дева, наконец, с удовлетворением уставилась на неё:
– Или станешь нашим пиром…
Перед тем, как девушка окончательно скрылась под водой, из уст её до нас донесся пронзительный, пробирающий до костей крик. Вскоре и мавка, на лице которой отобразилось вовсе не свойственное ей удовлетворение, оскалившись, скрылась в пучине вод. А река успокаивается и наконец вновь обращается в непоколебимую гладь.
На берегу, на месте, где остался лоскуток платья девушки, возник крошечный колокольчик, который, как и все вокруг него, в немой печали склонил белоснежную головку. С цветка скатилась слезинка росы.
