Мне немного жаль, что не получилось передать весь сюжет целиком, но ведь человек, что рассказал мне эту историю, тоже не помнит её всю, не так ли, дорогой читатель?
…
Гарнизоны низких домов сменялись нецензурными надписями на заборе, пустырями, оградами, а потом появлялись снова. Я шлепал ботинками по лужам, изредка задирая голову к небу, подставляя лицо дождю. Под ногами — смесь снега и песка, над головой- морось, тоже смешанная со снегом. Я полз до автобусной остановки. Вечер сгущался, над дорогами медленно зажигала свои огни горэлектросеть. В зимней куртке в ожидании весны было почти жарко, но только снимешь капюшон — из ниоткуда подует ветер, залетит за воротник и простудит тебя до лихорадки. Так и ощущалось беспокойство. Им было пронизано все вокруг, и я особенно сильно замечаю это сейчас в непроизвольно изогнутых силуэтах деревьев, воронах, что непрочно виснут где-то в их тени, в копошащихся на тротуарчике людях, в этой слякоти внизу, скрывающий за собой размокший уже асфальт. И я откликаюсь этому. Сейчас особенно. Дышу в такт, сливаюсь, подстраиваюсь под общий шум, растворяюсь в гуле. Сердце вместе с каждой клеточкой тела вливается и смешивается с этим гудящим беспамятством. Нет, так было не всегда. Кажется, совсем недавно я насильно отрывал это самое сердце от коллективного разума и коллективного ритма, возносился и отдалялся, совсем как-то неестественно ограждая себя от того, что внизу, от того, что слабее, глупее или безнравственнее. Получалось, может, и неплохо, я даже почти верил, но вечность врать нельзя, само собой, оттого со временем и приноровишься к шлепанью под ногами, карканью едва прилетевших птиц, суете и глупости.
Я стоял на остановке и глазел в пустоту нефокусированным взглядом. Пространство вместе со временем разделились на до и после. Раньше, я уверен, я поделил бы их на правильное и неправильное, но сейчас я только встряхнул головой так, чтобы линия горизонта стало невнятной, а мои до и после смешались в одно месиво, напоминающее облако или вид, когда смотришь через кривое или царапаное стекло. На табло у остановки мой троллейбус светился цифрой один, и я по привычке стал отсчитывать секунды. Один, два… абсурдно конечно, ведь он почти наверняка приедет через шестьдесят секунд… четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать… но никто не требует от меня смысла здесь, на этой глупой остановке, под этим глупым снегодождем, в этом постыдном одиночестве… тридцать один, тридцать два… и ведь не требовали никогда… сорок…пятьдесят один… шестьдесят. Не едет. Я продолжил счет, но на «шисят три» забыл, наконец, видя красненький силуэт за поворотом. Он полз медленно, так, что казалось, будто я один его замечаю, а когда остановился, с гаражным скрипом открывая двери, я вошел на дальнюю площадку, надеясь проехать зайцем. Внутри было душно, пахло гарью, рыбой и сыростью. Войдя, я заметил сразу десяток пассажиров, неловко сидящих на креслах по одному, и белокурую кондукторшу, семенящую ко мне. «Повезло»,- подумал я. Заплатить, конечно придется, но и устроить голову в горизонтальное положение, как я любил, до конца поездки, удастся. Заплатив, я упал на последний ряд сидений, расположенных задом наперед, передом на заднее окно. В последнее время я совсем разлюбил смотреть в окно, то ли оттого, что знал дорогу наизусть, то ли потому, что хотел видеть другую, то ли смотреть там было и вовсе — нечего.
Мозаика запотевших грязных балконов с ободранными наличникамии, похожими один на другой, через пару минут примелькались глазу, и я закинул голову наверх, чтобы вздремнуть немного. Муть в воздухе дурманила.
Когда я открыл глаза, первое, что я увидел, — яркий луч света, второе- я проспал свою остановку. Вскочил, стал оглядываться. Кажется, не проснулся еще, ибо где я вообще. Подбежал к двери и с онемевшим недоумением прислонился лбом к горячему стеклу. На улице, ярко, по-летнему освещенной солнцем, не было ни снежинки, а на деревьях шуршали молодые листья. Я почти доехал до конечной, но ведь это не так далеко, чтобы климат отличался на месяцы. Замеревши, дыша уж слишком часто, я наблюдал за людьми в футболках и кепках, за желтыми отблесками на стёклах, солнечными зайчиками и кружащимся в воздухе тополиным пухом, который сначала принял за снег. Вдруг троллейбус затормозил у остановки так сильно, что я покачнулся и чуть не рухнул. В раскрытые двери я выбежал бегом, спотыкаясь. В первую же секунду меня окружил летний воздух и духота, во вторую -я почувствовал запах гари, будто после лесного пожара. Я постоял на месте, огляделся. Через пару минут, когда стало совсем жарко, стянул шапку и куртку. Как странно. Я все еще сплю или вроде того. Это, видимо, какой-то чудной, психоделический или психотропный бред, по непонятным причинам пробравшийся в мою полулихорадочную простуженную голову. С этой мыслью стало спокойнее, и я стал исследовать этот мир, как короткий сон, как дрему, что вот-вот раствориться.
Я чувствовал все остро, даже слишком. Но здесь это было приятно. Принюхался — пахло цветами, теплом и уже меньше прежнего-гарью. Воздух был будто прозрачнее, совсем майский или июньский, лишь изредка шумел ветер, лохматил волосы и как бы говорил: «Смотри по сторонам, невнимательный пешеход». Солнце светило так ярко, как в детстве, так, как я и не мог вспомнить когда в последний раз видел его таким.
Я был не так далеко от дома, но идти туда не хотелось совсем, будто, если я только пойду в ту сторону, разрушу этот странный барьер, разделяющий этот мир и прошлый. Потому я стал глазеть на людей, одетых причудливо, по моде со старых альбомных снимков, побежал на переход, уже мигающий желтым, и все вдыхал этот запах, черемухи. Как понял потом-чтобы лучше запомнить. Здесь тоже было шумно, даже сильнее. Только все вокруг рассыпалось перед глазами, как от астигматизма- в разные стороны. Я вскоре улыбнулся, глядя на смешную лохматую собачонку.
Сам не зная как, через пару минут ходьбы я уткнулся в тупик возле своего прошлого дома. Что-то тянуло меня зайти в этот двор, как магнитом, и я послушался. Под ногами всегда неровный асфальт казался чище обычного, машины-новее, все вокруг- ярче, теплее. Я ходил сюда редко, когда особенно скучал по детству. Обычно сидел и качался на качелях часами. Но сегодня они были заняты-на них сидел и болтал ногами мальчишка лет четырех. Я передумал идти туда. Пусть он качается, пока это весело, прежде, чем это желание станет обуславливаться непроходящей тоской и непониманием жизни. Я все глядел на него — веселого, беззаботного. К нему подбежала мама. И я улыбнулся, глядя, как ее светлые волосы путаются за солнечными очками.
Тут меня словно поразило. Я дернулся вперед на пару шагов.
Непроизвольно.
Эта девушка.
Она выглядела в точности как моя мама. Немного моложе, улыбчивее, в платье, что тогда было модным и новым, и я готов был поклясться, что помнил его с одной из старых фотокарточек. Как же так… я перевёл взгляд на мальчишку. И тогда вспомнил. Это был я. В тот день мы с родителями ездили в какой-то торговый центр, мне купили петушка на палочке, леденец, и разрешили качаться на качелях целый час. Это был день после моего дня рождения. Я вспомнил, как весело мне было тогда, как тепло исходило оттуда, где мы привыкли представлять сердце, и как сильно я обнимал маму вечером, говорил ей спасибо.
Я стоял от них в десяти шагах и не мог шелохнуться. Это были мы. Как странно. Это то, что наверняка называлась ностальгия, но я бы предпочитал сказать, что я просто скучаю по тому времени. Скучаю как-то отчаянно и безнадежно, совсем не вспоминая чаще всего, чтобы не было так тоскливо и холодно.
Я стоял от них в десяти шагах. В десяти шагах от детского восторга и родительского счастья, всех своих прежних надежд и желаний.
И я не двигался- уйти не мог, а подойти боялся. Стоял, когда на глазах замелькали слезы. Когда из нашей старой машины вышел отец с пакетами покупок. Когда маленький я вскочил с качелей и бросился к дому.
И я помнил- мы пойдем пить чай с тортом. Их силуэты удалялись к подъезду. Как мираж. Я уже было усомнился, что мне всё привидилось, как на шестом этаже зажегся свет, и я едва-едва, совсем плохо, разглядел в окне холодильник с сувенирными магнитами «Тунис 2013», обрывок шелковой фиолетовой шторы и стоящий у окна задник рамки с моим детским рисунком. Я был уверен, что подделать такое совершенно невозможно.
Это что-то вроде последних минут перед смертью, если верить, что мы увидим самое счастливое. Если нет- обрывочный температурный бред, что с удивительной точностью воспроизводит то, чего возможно и не было. Я не мог отвести взгляд от этажа нашей квартиры. Стоял чересчур долго и смотрел, пока изображение в зрачке не помутнело от слез абсолютно, пока дыхание не показалось разодранным и неровным, пока не затряслись руки и от беспомощности не захотелось убежать.
Вдох.
Другой.
И еще.
Выдох.
И снова.
Я осторожно ступаю кроссовками по дороге спиной, не отрывая взгляда. Нет. Не хочу уходить. Хочу вернуться. Хочу пить чай. И тогда мысли прерывались неясными всхлипами. И тогда я сорвался и убежал. Быстро, не оглядываясь, вернулся к остановке, на которую приехал, стараясь думать как можно меньше. Уехать. Нужно прямо сейчас. Табло. Где табло? Вероятно, здесь, точнее-сейчас его еще нет. Я упал на лавочку и со всей силы потер руками глаза. Не прояснялось. Уже не важно. Просто уеду и все. Домой. Прерву сон, выбегу из цикла.
Бросился в первый попавшийся троллейбус. Сел на свое последнее сиденье и расползся по нему в разные стороны. Руки и ноги не слушались. Стал скрести мелочь из кармана, искать глазами кондуктора, как вдруг обнаружил ту самую женщину с седыми кудрями, с прошлого маршрута. Значит, сейчас домой? Она видела меня, но не подходила, может быть, что-то знает… тогда я поднялся и двинулся к ней. Ее невозмутимое лицо будто бы не выражало ничего, будто она знает, что я ей скажу наперед и уже приготовила единственно верный сюжет. Меня вдруг это дико выбесило. Бред. Тогда я стал оглядываться на пассажиров,и встречал знакомые лица, все те же, что ехали со мной сюда. Как странно. Совсем чудно. Я тут же позабыл злость, остался в простом недоумении, а кондукторша смотрела на меня тем же стеклянно-уверенным взглядом; как только я открыл рот, автобус резко затормозил, я улетел носом в поручень, дверь со скрипом открылась и кондукторша пробурчала сиплым голосом, похожим на звук этой двери: «Молодой человек, ваша остановка».
«…»
Одной секундой пейзаж в окне сменился с мутной картинки на четкую, будто объектив протерли тряпочкой. Дверь мне открыли на остановке возле школы. Школа так школа, как будто я на что-то здесь влияю.
Здесь было почти так же тепло, как и на прошлой остановке, не было разве что тополиного пуха, и местная мода казалась не настолько старой. Шел я до школы машинально, по памяти, виляя между дворами, задевая макушкой не до конца одетые ветки, перепрыгивая через поребрики. Все здесь казалось мне смутно знакомым. Но вовсе не родным. Я шел вдоль школьного забора, видя за ним невысокое здание, еще со старым ремонтом. У калитки я остановился. Она была распахнута,тогда еще не поставили замок, а за ней шумно копошились дети. Заходить я не хотел. Почему? Не знаю. Облокотился плечом на прутья, смотрел за движениями в окнах, и скользящими поверх солнечными бликами, за ветром, играющим с молодой листвой. Школа ассоциировалась у меня с едким запахом мыла, облезлой желтой краской на стенах и духотой. Почему-то я помнил именно так, хотя мои школьные годы и не были тем, что хотелось забыть. Меня отвлекли дети. Они галдели и копошились за оградой. Я перевел взгляд на них. Драка? Вроде. Первоклассники или второклассники кидались рюкзаками и буянили. Тогда я вспомнил.
Это то, чего я так старательно избегал, то, что не выбирал забывать и не выбирал помнить. Я был там. Я пытался защитить одноклассницу. Но они кричали слишком громко, их было слишком много, я был слишком мал и не мог отобрать у них даже свой рюкзак. Потом я помогал однокласснице собрать вещи с земли, подходил к этим ребятам и язвил еще больше, а потом убегал.
Я бы не смог ничего сделать.
Я смотрел на маленькую свою копию и по груди горьким сиропом расползался страх. Вокруг не было никого из взрослых, но я бы мог подойти прямо сейчас. И я стоял. Потому что я знал, что это сделает меня сильнее. И это будет последний день, когда надо мной издевались. Я стоял и смотрел на свои слезы, на то, как в конце концов толпа детей уходит. Я почти видел физически собственные мысли тогда, осознавал свое решение. И я бы не подошел к ним никогда, даже если троллейбус еще сотни раз привезёт меня сюда. Потому, что это было важно. И я это чувствовал, знал.
Прохладный ветерок трепал волосы, маленький я поднял и отряхнул свою шапку, я только накинул капюшон и развернулся. Он не будет знать, что здесь кто-то был и пойдет провожать одноклассницу до дома. Он потом вырастет в сильного человека. Пускай. Обратно до остановки я шел задумчиво и немного тревожно. Я бы не хотел прожить это снова, но так вышло. Пусть.
У пластиковой крыши-настила, все еще без табло, уже стоял мой тот же самый номер пять. Я вошел и даже не обратил внимания на то, что привычное место занято, сел рядом. Вдруг ко мне обратились. От неожиданности я вздрогнул, мне казалось, никто из пассажиров не видит меня.
-Вы давно здесь?- это был мужчина средних лет, серьезного вида.
-Не знаю,- я только пожал плечами. Время здесь шло иначе, если вообще шло.
-А вы можете уйти?
-Наверное.
-Повезло,- мужчина кивает и вдруг улыбается мне совершенно искренно, — я бы тоже хотел.
-Только я не знаю, когда мне выходить. Никто не говорит здесь, никто не отвечает. Мне кажется, это все обман, иллюзия. А вы почему не можете? Мы увидимся еще? Вы просто единственный кто мне ответил,- я не мог замолчать.
-Моего времени нет.
-Нет?- я замер.
-А это твое,- он махнул рукой на распахнутую в холодную зиму дверь.
-Да,да! — я резко вскочил и выбежал.
«…»
Но ведь это же моя, та, где я жил. Лил дождь. Это первое, что я заметил, второе- на пластиковой новой крыше блестело табло. Что это за время? Совсем близко к моему. Или мое…
Секундная надежда.
Я прошел только два шага, как вдруг остановился.
Это то, чего я точно не ожидал увидеть. Последнее, что могло случится.
Под новым навесом виднелись два силуэта. И я узнал их. Вокруг никого. Я всего в двух шагах. Они не видят меня, никто не видит, вдруг понял я. Они стояли совсем близко- я и русая девчонка. Она. В мокрых капюшонах, в одних наушниках на двоих.
When you go away, I still see you…
В один голос.
Шепотом.
Не может быть.
Улыбаемся друг другу.
Невозможно.
Когда…
Я шагнул назад и оступился. Подвернул ногу. Обернулся — троллейбус стоит с открытыми дверьми на прежнем месте.
На глазах опять вода. Ботинки снова сырые. Ведь этого никогда не было и не будет. Это аксиома. То, что не требует доказательств.
О, как часто она напоминала мне об этом. О том, что никаких встреч, никаких взглядов, ни-че-го. В конце концов я привык к этой мысли: «её больше нет», а теперь вот это.
Ее настолько нет, что она была везде: в запахе, мимолетно мелькающем на улицах, в спортивных кофтах, длинноволосых девушках, в двух подушках на моей кровати, одна была для нее, в ожидании, которое я путал с принятием.
Я протянул руку назад, схватился за поручень и потянул себя назад, не в силах оторвать взгляда. Из-за дождя перед глазами расплывалось. Я молча затолкал себя в салон. И песня еще эта… дурацкая.
Троллейбус едва закрыл двери, как вдруг рвано дернулся, я влетел лбом в поручень, отлетел обратно, и двери снова открылись на прежнем месте. Только в другом времени. Не было дождя.
Голова кругом.
Нереально.
Все бред.
Голова кругом.
Нереально.
Все бред.
Голова…
На улице тихо и безлюдно. Темнеет. Я еле выполз обратно наружу. И встал на рыхлом асфальте, глядя по сторонам. Куда теперь? Все спуталось в единый клубок перекати-поля. Начало с концом. До и после. Теперь их и вправду не существует.
Тогда я увидел. Вдоль поребрика, по краю, в тени деревьев неловко ступает силуэт. Незнакомец? Он ли? Я не знал, как его окликнуть. И в конце концов бросился следом.
-Подождите!
И его тень обернулась. Он слышит меня. Снова.
Я подошел чуть ближе с мягкой улыбкой и остекленел, когда на меня уставились два моих безумных глаза.
Я машинально дернулся, но этот я тоже слышал.
Его лицо было вытянуто, будто запечатано маской, как все те, сидящие на креслах, и только глаза оставались живыми. И в них был живой ужас. Животный и дикий. Отчаянье.
Одетого в обноски, похожие на шкуры, его трясло, и я отшагнул назад.
-Уходи…- он прохрипел едва слышно,- пока можешь.
-Я не могу.
-Нет, нет, нет,- он яростно затряс головой,- уходи сейчас. Беги.
Но я не мог двинуться. Его ужас медленно переползал ко мне по асфальту от его босых стоп до моих кроссовок.
-Как?- прошептал ему я.
-Выход ищи. Где честно-там выход. Где истина- там выход. Истина- край. Не середина.
-Не середина?- я пытался понять его.
-Ты знаешь где. Но ты не выйдешь.
-Не выйду?
-Если не решишься, не поймешь. В чем твоя правда?
-Я не знаю.
-У тебя будет время,- тут он резко подался вперед, схватил меня за руки с такой силой, будто его руки были железными. Я замер. На ладони, державшей меня, была черной краской в коже выведена голубка. У него был странный запах, похожий на запах смерти,- пожалуйста… ты знаешь. Пообещай мне, что мы выберемся.
Я закивал, просто чтобы уверить его, но мне нужно знать что-то еще.
-ИДИ!- закричал он и замахал руками на троллейбус,- БЕГИ, ИДИ!
Я сорвался с места, не успев спросить ничего больше. Забежал в салон, где в нос ударил запах ладана, хлеба и молока. Внутри никого не было, но мне было плевать. Я уселся на кресло и стал сильно тереть глаза и виски.
Бред. Бред. Бред. Иллюзия.
Как разрешить иллюзию?
Поверить в то, что ее нет?
Где истина, там выход. А где истина? Я знаю… почему я знаю. Гдегдегдегде
Голова кружится.
В начале. Начало- край.
-Вези на первую!- кричу я во весь голос водителю. Он молчит. Я встаю, иду к кабине. Внутри никого. Троллейбус едет сам. Ладно.
Выхожу там же, где и заходил. Это не первая остановка. Нужен край. Пейзаж мутный, будто время еще не успели переключить на нужное. Только когда он немного примелькался, я увидел, что я между, и все вокруг меняется так же, как через окно, пока я ехал. Где я? Неважно. Иду к началу. Вокруг не было никого абсолютно. Через минуту, две, десять я не увидел ни одного человека, машины, даже птицы. Стояла непривычная тишина, отчего казалось, что шум в моей голове сделался в сотни раз громче.
Первая остановка-начало?
Резко перед глазами помутнело, будто вошедши в зону турбулентности, пилот не додумался сбросить скорость. Воздух был как в вакууме. Отсутствовал. Я не особенно разбирал дома, стал ломиться во все подъезды, ведь дома мелькали и переливались синим, как мой старый дом. Каждая дверь была закрыта. Я обошел всю улицу, но всё вокруг было совершенно чужим. Я шел наощупь с мигающим светом, то видя дорогу, то ошибаясь. Мой ключ не подходил ни к одному подъезду. Мои ноги шагали сами, и я не заметил, как вышел к центру города, как узнал центр, но пути не прервал. Я обращал внимание на каждый встречный дом и каждый закрытый подъезд. Если бы я был дома, то давно бы почувствовал усталость в мышцах, но здесь не было физических чувств: ни жажды, ни голода, ни усталости. Небо то темнело, то светлело.
Я прошел город дважды вдоль и трижды поперек, то снимая, то надевая куртку.
Пространство это отсутствие в каждой точке тела.
Дом же- отсутствие формального одиночества.
А начало, начало, стало быть, отсутствие прошлого и наличие будущего.
Я знал только место, где было прошлое и никогда- будущее.
Пошел по памяти. В дом, чей номер в сумме давал восемь. В квартиру, номер которой в сумме тоже — восемь. На лестничный пролет, на котором красовалась тускло освещенная половинка восьми, развернутая влево. В подъезд, где пахло морозом, ранним утром, облезлой чугунной батареей.
Я не хотел идти туда. Но только был уверен, что нужно именно туда, что двери с перевернутым знаком бесконечности будут открыты именно тогда, когда я приду.
Через двадцать минут я узнаю, что был прав.
Через пять минут погода и время устаканиться-более или менее, перестанет мигать, и я узнаю дождливый ноябрь. Лучше забыть.
Через десять минут ливень расхлестается, станет осязаемым.
Через пятнадцать минут я добегу до козырька подъезда желтого дома.
Через двадцать минут я узнаю, что был прав.
Единственный дом в городе с открытой дверью в подъезд. Ладно. Мне всего лишь нужен выход. Едва наступая на края ступенек, я поднимаюсь вверх. Считаю их вслух. Один, два…абсурдно конечно, ведь почти наверняка любое их количество приведет меня на нужный этаж…… четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать… но никому здесь не сдался чертов смысл … тридцать один, тридцать два… я прервал собственные повторяющиеся мысли. Вспышка. Я впервые почувствовал здесь. Холод. Это не то, что я ожидал. Мороз. Трясутся руки. И передо мной открытая дверь. Хотя, это именно то, чего и стоило ожидать.
Да.
Выход там, где быть не должен был.
Значит, и не здесь.
Аксиома- то, что не требовало доказательств.
Выбор человека- самое главное. Я могу быть самым серьезным грешником, но если я выберу искупление, именно оно и станет моей новой верной дорогой. Иногда есть что-то, что важнее чувств. Сколько бы не твердили об их важности модные психологи, я думаю, что это что-то называется «честность». И пока у меня есть выбор, я буду честным. А выбор есть, пока существует жизнь.
Истина не посередине.
Истина больна. Она режет душу как осколки стекла руку, и так же остается в ней, проходит внутрь. От нее сложно отказаться, как от спрея в нос, вызывающего зависимость. Ее сложно найти, сложнее, чем в темной комнате свой мобильник. Но она все равно где-то есть. Это дает смысл. Определенный, но хоть так.
Моя истина тяжелее сизифова камня, сложнее запрета о райских яблоках, на то она и моя.
Потому я и поднимаюсь на эти три ступеньки, волоча за собой ноги.
Потому я и закрываю трясущейся рукой дверь с зеркальным номером. Дверь, которая не должна была быть открыта мне. И не будет.
И я выбирал это путь сам. Я сам выбрал честность. Пусть я слабый и глупый. Пусть я боюсь говорить в лицо, и пусть из глаз хлынут слезы. Они останутся здесь. На зеленом дверном коврике. Это будут мои слезы, а не других. Пусть я вспыльчивый и горячий, но я никогда не желал зла другим.
В искуплении нет смысла, если сердце и душа пусты. Мои будут наполнены чувством любви. И это моя истина.
И я опускаюсь на пол, лежу в этом неясном пространстве без начала и конца, без истории и времени. Где есть только я. Но хотя бы я не пуст.
Вдох.
Выдох.
Если кто-то свыше- судьба, божества или Вселенная — будет ко мне милостив, все будет хорошо.
Вдох.
Выдох.
Перед глазами у меня яркий свет. Перед глазами у меня, на потолке, облака. Освещенные солнцем, совсем будто из ваты и перьев, из детской сказки. В них ведет лестница. Не то подъезда, не то зиккурата. И голос вокруг. Ласковый-ласковый. Родной. Мамин. Я узнаю в силуэте кондукторши троллейбуса ее лицо и ее улыбку. Она не слышит мои рыдания и не видит слезы. Ей не больно. И я улыбаюсь.
Вдох.
Выдох.
И еще.
В детстве я мечтал попасть в «город добрых дел». Каждый житель этого города всю мою жизнь был со мной.
