Меня гнали отовсюду: ни гроша в кармане, ни диплома, ни крупицы веры в завтрашний день. Эту самую веру я растерял ещё лет в одиннадцать, когда учительница при всём классе разорвала мой черновик с плоховатыми зарисовками и сказала, что из такого, как я, выйдет отличный грузчик, потому что у меня крупные ладони и пустая голова. Тогда я только рассмеялся ей в лицо, уверенный в своей исключительной правоте, но жизнь быстро всё расставила по местам. Скитания в поисках тёплого угла, где мне были бы просто рады, стали моей единственной константой.
Мне и не нужно было, чтобы меня любили. Я просто мечтал найти место, где смогу сам искренне радоваться людям, ничего не требуя взамен. Наверное, в этом и заключалось моё неловкое представление о счастье.
Я думаю об этом, а сам сижу с небольшим чемоданчиком и жадно затягиваюсь сигаретой до самого фильтра, представляя, сколько смог бы сэкономить, избавься я от этой дурной привычки. Может, и миллионером бы уже стал, будь у меня желание. Но не хотелось мне денег — я желал только одного: уюта. Пускай такого же нелепого, как и разноцветные пуговицы на моём старом пальто, но зато такого же родного и согревающего.
Жаль, что сейчас передо мной красовались лишь безликие серые коробки, принадлежавшие не самому лучшему району. Особенно это ранило душу оттого, что ещё недавно мне удавалось наблюдать куда более живописные картины.
Не имея определённого места жительства, я успел побывать во множестве удивительных мест — в том числе и в крупных городах, наполненных самыми контрастными людьми: от милых детишек до угрюмых взрослых, у которых и дорогу страшно спросить. Огни небоскрёбов, дорогие машины, лакированные туфли, люксовые пиджаки — и много‑много черствости отовсюду: от мимолётных взглядов, обращённых на твою одежду, а не на лицо, до демонстративного пренебрежения, выраженного полным безразличием к твоей персоне.
Сколько раз мне в таких городах наступали на ноги, задевали так, что я чуть не падал, а потом не то что не извинялись, но и глазом не вели, будто я и не человек вовсе. Уже не сосчитаю точное количество подобных случаев, но могу с уверенностью сказать, что их было много — так много, что у меня уже вошло в привычку не обращать на это внимания, тихонько отходить и вытирать салфеткой кроссовки, которые и так имели грязно‑коричневый оттенок и почти отвалившуюся подошву.
Но были в больших городах и хорошие люди. Я, например, встретил там одного старичка — такой он добрый оказался, что даже номер телефона свой оставил: мол, звони, когда захочешь, поговорим, может, и встретимся. Я тогда вежливо кивнул, но визитку сразу выбросил. На кой ему такой, как я? Дурак глупый, да ещё и по сравнению с ним совсем чёрствый.
Старичок ведь такой хороший — подарил мне ещё какого-то хлама: вроде магнитиков из разных частей света и побрякушек, которые ему сделала внучка. Про эти побрякушки он так долго и воодушевлённо рассказывал, что я тогда подумал: «Никогда не выброшу эти разноцветные фенечки, буду смотреть на них и вспоминать тёплые мгновения с приятными людьми». Но и с ними я тоже безжалостно распрощался — мне тогда показалось, что они занимают слишком много места. С магнитиками через время случилась такая же история: полетели они в мусорку, прямо с бумажкой, на которой красовался номер телефона старичка с мелкой подписью «звони, когда угодно, хоть ночью».
— А зачем мне этот хлам? — подумал тогда я, освобождая чемоданчик от такой «непосильной ноши». — Всё равно это не воспоминания, а дешёвые побрякушки, — успокоил я себя и с чистой душой отправился дальше, куда-то на юг, кажется, — уже не помню. Помню только, что и юг мне показался недостаточно тёплым.
Тепло снаружи и такой же холод внутри — вот что такое южные края. Единственные, кому я там, хоть и по причине личной выгоды, действительно был нужен, — это два парня, Слава и Лев, с которыми я как-то случайно сдружился, когда около часа сидел у моря и смотрел вдаль, снова размышляя о чём-то совсем не стоящем.
— Тебе помощь не нужна? — услышал я тогда грубый мужской голос позади. — Я тут с братом уже около часа, и всё это время ты сидишь и пялишься на море, хотя даже волн толком нет, — заметил он, скептически оглядывая окрестности, будто и не сидел тут час, а только пришёл.
— Всё нормально, — отстранённо буркнул я, вставая с места. В зрителях я не нуждался.
— Да ладно, чего ты, — улыбнулся парень. — Я Слава, — он протянул мне руку, и я неохотно её пожал. — Ты надолго здесь? Вижу же, что турист.
— Не знаю ещё, — уже чуть более приветливо ответил я.
— С нами не хочешь пожить? Мы сожителя ищем: только вот недавно переехали, а платить пока дороговато — работы нет, не сезон ведь ещё, — предложил парень, совсем не волнуясь о том, что перед ним незнакомец. — Может, и не таким угрюмым будешь: мы ведь на море всё-таки, тут быть таким злым — преступление.
Я тогда улыбнулся в ответ на его глупую шутку и, сам не знаю почему, очень легко и быстро согласился на сожительство. Неплохой это был месяц, только вот всё равно холодный.
Мне кажется, я не был для них настоящим другом, а скорее человеком, благодаря которому им удавалось законно платить за аренду меньше и взамен немного любезничать со мной раз в сутки. Глупо вышло, что я на пару дней им даже поверил, но хорошо, что распознал всё спустя месяц, а не полгода или того хуже — год. Они меня тогда пытались убедить в обратном, но я-то не дурак.
«Юг такой же мерзкий, как и север», — думал я, пока с угрюмым видом прощался с бушующим в этот день морем, сидя в полупустом вагоне поезда.
И всё мне хотелось чего-то стоящего, чего-то поистине духовно дорогого, чтобы я смотрел на это и ощущал только теплоту, наполняющую каждую клеточку моего мозга. Всё ждал я чего-то необъятного, чего-то драгоценного.
Даже сейчас сижу, закуриваю и думаю, что, видимо, недостаточно хорош. Может, я и вправду плохой человек, кто ж знает? Размышляю я об этом, а параллельно выбрасываю флягу с гравировкой, которую мне любезно предоставила женщина, у которой я смог наскрести на съём комнаты. Она так долго лепетала слова поддержки, вроде: «У тебя всё обязательно получится!», что мне стало до ужаса тошно. Потом женщина вручила мне флягу, сказала, мол, это ей досталось от прабабушки, но мне нужнее — будет, говорит, талисманом.
Неплохая, на самом деле, фляга оказалась: на задней её части красовались какие-то пожелания, которые стёрло время, а спереди распускалась роза — с ней-то время не совладало, красивый узор получился. Но и фляга мне не нужна: зачем она? Я давно уже пью из бутылок — только место будет зря занимать, — успокаиваюсь, выбрасывая и флягу. Некрасиво, конечно, выходит, но ведь это совсем непрактично: таскать с собой ненужные вещи.
Думаю я об этом, глядя на свои ободранные кроссовки, думаю — а вдалеке слышу нервные голоса мальчишек. Сразу не понимаю: показалось ли мне? А потом вглядываюсь и вижу уже знакомые фигуры. Два мальчика — Рома и Саша — тащат какой-то хлам: у одного в пакете куча пробок, другой несёт, сгибаясь всем телом, старую швейную машинку и грязную половую тряпку, закинув её прямо на чистую белую футболку. От этого зрелища я невольно морщусь, но продолжаю наблюдать, слегка склонив голову набок, будто пытаясь уловить все детали, все подробности их странного занятия.
— Не могу я больше, — пыхтит Рома, пытаясь аккуратно поставить и без того пыльную и наполовину разломанную швейную машинку на землю. — Давай отдохнём.
— Нельзя отдыхать, — неумолимо отвечает Саша. — Ты что, забыл о нашей миссии? — строго спрашивает он.
— Не забыл, просто тяжело, — бурчит в ответ Рома, но продолжает тащить. Лицо у него красное, ноги немного дрожат, но он молчит. Молчит и тащит.
Я даже про свои переживания забыл, про мысли о паршивости собственного характера, о холоде вокруг — всё словно отошло на второй план, а глупое занятие мальчишек заняло первый. И ведь сижу, наблюдаю за ними, будто в цирке нахожусь, но и не думаю уходить.
— Сюда, — командует Саша, аккуратно размещая на земле ржавое сито, наполовину потрескавшиеся хрустальные бокалы, поломанный велосипед и, на удивление, белоснежные шахматы — правда, фигуры только одного цвета, остальные, видимо, не нашли.
Рома с облегчением скидывает швейную машинку и половую тряпку, не церемонясь, за что получает сильный подзатыльник от Саши и обиженно устремляет на него взгляд.
— Эй, руки убери! Я сейчас твою часть вещей расколочу, — угрожающе бросает он.
— Я тебе тогда голову расколочу, — в той же манере отвечает Саша, аккуратно расставляя свою часть хлама.
Я только успеваю подумать, что сейчас начнётся типичная мальчишеская перепалка, как её потенциальные участники вовсе забывают про разногласия, мирно усаживаясь рядом друг с другом.
— Второй подход? — спрашивает Рома, разминая руки и ноги, словно перед беговым марафоном. Видно, что он надеется на ответ «Давай попозже, надо передохнуть», но получает только утвердительный кивок и плетётся за воодушевлённым товарищем.
Я наблюдаю за всем этим, как за представлением, не скрывая смешка от бесполезности принесённых ими вещей. Всё грязное, сломанное и такое ненужное, что становится не столько противно, сколько до абсурда смешно. Стараются ведь, тащат.
Следующий подход оказывается ещё интереснее: на этот раз Рома несёт железную решётку, ржавую такую, огромную, — сгибается, но тащит, пыхтя. Саша же волочит за собой обыкновенное полено, а под мышкой у него красуются чьи‑то новые, блестящие каблуки. Я снова не могу сдержать смешка: и ведь достанется же им за кражу — мамы ведь наверняка по головам настучат. Но только это будет потом, а сейчас они пыхтят и сосредоточенно переносят хлам, будто ничего, кроме их двоих и этих ненужных предметов, и не существует.
Продолжался этот спектакль, кажется, часа два, а то и больше. И всё тащили они, тащили и тащили: то деревянные сундуки, как в пиратских кораблях, то шлемы мотоциклистов — да настолько сломанные, что больно смотреть, — то вдвоём они пыхтели, волоча за собой длиннющие вёсла. «Где они всё это откопали?» — думаю. Размышляю, а сам ни на секунду глаз не отрываю — просто не могу, будто околдовали меня.
До того это абсурдно и в то же время интересно, что я даже о своей электричке забыл, на которой должен был уехать полчаса назад, а то и раньше. Сижу я, перебираю в руках давно выпитую бутылку с водой — и ведь уже позабыл, что собирался присесть на минутку, покурить, выпить глоток воды и отправиться дальше. Всё сижу и смотрю. Смотрю и сижу.
Ещё около часа я так просидел, наблюдая за красными лицами мальчишек и их постоянными ссорами на тему, как и куда лучше поставить тот или иной хлам. За это время у них получилась целая гора ненужных вещей — прямо-таки настоящий Эверест, а наверху, как флаг покорителей Эвереста, красовалась красная звезда, аккуратно подпёртая манекеном. Она так красиво отражала лучи уходящего солнца, что я невольно засмотрелся. Очень это выглядело контрастно по сравнению с угрюмыми, тусклыми домами и ржавыми детскими площадками вокруг, которые больше напоминали кадры из фильма ужасов, чем места для детских забав.
Сижу я, наблюдаю за финальными поправками всё ещё воодушевлённого Саши и до изнеможения уставшего Ромы — и до того это нелепо, до того глупо выглядит, что я не сдерживаюсь и встаю, направляясь прямо к уродливой конструкции.
— Это что у вас? — прямо спрашиваю, обходя гору мусора и вглядываясь в детали.
— Ничего ещё, — бурчит Саша. — Ещё не доделали, а вам чего? — Он подозрительно косится на меня, как на потенциального врага или приближающуюся опасность.
Рома поддакивающе кивает, пытаясь отдышаться и распластавшись на траве, как котёнок. Кажется, он уже не очень-то улавливает суть происходящего.
— А когда доделаете? — спрашиваю, игнорируя его недоброжелательность, и заглядываюсь на местечко между куском от рояля и деревянными палками, куда обязательно надо что-то поставить, а то пусто. «Я бы поставил, — рассуждаю в голове, — что-нибудь красивое, а то уродливого здесь предостаточно».
— Скоро, осталось только закрепить всё и сложить вместе, чтобы ещё кучнее, — наконец подаёт голос Рома. Саша одобрительно кивает: мол, верно говорит, последние штрихи — и всё.
Я больше не задаю вопросов, просто отхожу к скамейке, около которой стоит мой чемоданчик, и жду, а они всё тащат новое барахло. И до того мне начинает приедаться эта картина, что, сам не знаю как, крепко засыпаю. Не просто дремлю, посапывая, — я проваливаюсь в самый настоящий глубокий сон.
И снится мне снова этот недосягаемый идеал: тёплая, уютная квартира, приятные, добрые соседи и чувство целостности со всем миром, со всеми людьми всегда, даже когда на работе (которая у меня во сне есть) проблемы. И так комфортно становится, так уютно, что я не сразу ощущаю лёгкие прикосновения к своему плечу, которые со временем становятся уже совсем не лёгкими, а настырными и грубыми.
Я возвращаюсь в реальность со скорбной, почти посмертной маской. Серые оттенки вокруг, лёгкая головная боль, но одновременно ужасная тяжесть в спине после сна в неудобной позе — и знакомые, раскрасневшиеся рожицы перед глазами. Рома и Саша стоят с гордо поднятыми головами и терпеливо наблюдают за моими попытками окончательно проснуться. Только спустя пару минут мучений Саша наконец не выдерживает.
— Готово у нас всё, посмотрите? — с надеждой спрашивает Саша. — Вы же хотели, да?
— Хотел, — уже не очень-то охотно отвечаю. — Ну, показывайте.
И они отходят от моей сгорбленной фигуры, открывая вид на их творение. Барахла и так было много, а теперь его стало такое количество, что и вовсе не сосчитать. «Люди выбрасывали всё это, — думаю, — а они, дурачки, взяли и собрали весь этот хлам в одну кучу, перевязали для надёжности бечёвкой и подпёрли сзади сломанной дверью с надписью „Не влезай, убьёт!“, чтобы точно не развалилось. Совсем, видимо, помешанные дурачки».
— Вы чего с этим делать-то будете? — насмешливо спрашиваю.
— Как что? — удивляются. — Хранить и вспоминать.
Я недоуменно разглядываю красные, но гордые лица с капельками пота на лбу, переводя взгляд то на их прямой стан, то на их абсурдное сооружение. Саша наконец замечает, что я ничего не понимаю, и раздражённо фыркает.
— Это не просто мусор, — говорит он таким тоном, словно объясняет что-то годовалому ребёнку, а не взрослому мужчине. — Это гора воспоминаний. Вот видите? — Он указывает пальцем на ту самую швейную машинку. — Это швейная машинка тёти Леры, моей соседки. На ней раньше шила её дочка Маша, мне она нравилась, мы часто гуляли. А потом она уехала учиться в другой город, а я остался, потому что был мелким. Так вот, она уехала, а машинка осталась. Я долго уговаривал тётю Леру отдать её мне, но она всё отказывала — не любила она меня. А потом вдруг взяла машинку и выбросила… Точнее, поставила рядом с мусорными баками — сил, видимо, не хватило забросить внутрь. Я это из окна увидел и побежал вниз, за машинкой, пока её мусоровоз не увёз. Домой я её, конечно, не потащил — да и зачем она мне дома? — но я отнёс её в укромное, секретное место. Где это место, не покажу, уж извините. И вот она лежала, ждала, пока я найду ей применение. И вот, нашёл ведь! — радостно восклицает он. — А вот эту тряпку видите? — Саша показывает пальцем на ту самую тряпку, из-за которой я поморщился и запереживал за его белую футболку. — Эта тряпка тоже не просто хлам — она бабушки Ромы, — Рома робко кивает. — Она скончалась месяц назад, а её любимая тряпка осталась. Его бабушка постоянно говорила: вещи, которые на первый взгляд могут показаться хламом из-за своих потёртостей, на самом деле хранят историю человека, его эмоции и жизнь. Эти вещи как старый проигрыватель: кажется, что пора выбросить, но не можешь, потому что такие предметы в доме и есть уют. Понимаете? — спрашивает Саша, воодушевлённо продолжая рассказ, не дожидаясь моего ответа. — А вот это полено, — он указывает на то самое полено, которое вызвало у меня уйму вопросов, — это полено, которое мой папа считал поленом удачи. Я как-то раз, когда был в походе с семьёй, переживал, что на нас медведь нападёт, а папа взял это полено, поставил рядом со мной и сказал, что, пока оно рядом, я в безопасности. И я сразу заснул. Утром мы проснулись, вышли из палатки и увидели, что вся наша еда съедена, а складные столики и стулья вместе с вещами перевёрнуты. Оказалось, что ночью и вправду приходил медведь, а нашу палатку не тронул. Полено сработало как ангел-хранитель какой-то! Папа скоро забыл про это полено, хотел выбросить, а я его оттащил в то секретное место. И так со всеми этими вещами — они ведь и есть воспоминания, поэтому мы построили гору воспоминаний, чтобы ничего никогда не забывать. Мы будем сидеть здесь, и нам будет уютно, — наконец заканчивает Саша, блаженно глядя то ли на «гору воспоминаний», то ли куда-то вдаль, думая о чём-то своём, детском, но сокровенном.
— А для этого места не найдётся? — спрашиваю, осторожно доставая из мусорки свою фляжку, с которой так небрежно распрощался.
— Найдётся, конечно, — отвечает Рома, осторожно берёт фляжку, разглядывая розу, изображённую на ней, и неспешной походкой направляется к горе.
— Это тоже воспоминание? — интересуется Саша перед тем, как отправиться вслед за другом.
— Ага, — задумчиво говорю, — ещё какое.
— Спасибо, — только и отвечает он, догоняя своего приятеля.
Я вижу, как Саша берёт фляжку из рук друга и разглядывает розу. Я чувствую, как в груди что-то оттаивает. Не загромождая словами или переживаниями, я молчу — и впервые с тех пор, как начались мои скитания, мне хочется отвечать на всё, что происходит вокруг, добром.
