Виктор — известный московский художник. Он успешен, его работы висят в галереях, критики пишут о нём статьи. Его абстракции — громкие, яркие, кричащие полотна, которые нравятся публике. Однако Виктор называет их «криком пустоты».
Полгода назад мужчина развелся с женой. Развод был спокойным, почти деловым: они разошлись без скандалов, поделив нажитое имущество по взаимному согласию. Жена осталась в московской квартире, Виктору досталась мастерская и небольшой дачный домик в области. Работа тоже шла своим чередом, хотя мужчина чувствовал некоторую усталость от своего яркого стиля. Но это не было кризисом — скорее, ощущение, что пора что-то менять, искать новые пути. Виктор ловил себя на мысли, что работает «на автомате».
В мастерской Виктора было чисто и организованно. Холсты стояли у стен, краски аккуратно разложены по полкам. Рука по привычке тянулась к кисти. Но когда он подходил к новому холсту, то не мог найти внутри себя того огонька, который раньше заставлял работать сутками. Однако Москва держала его в привычном ритме, забитом делами. Поэтому приходилось как-то выкручиваться…
Звонок раздался в четверг днем. Звонил риелтор, которому Виктор поручил продажу бабушкиного домика. Виктор давно хотел им заняться, но все руки не доходили. Вскоре появился покупатель — дачник из соседнего региона, которому нужен был именно такой участок у железной дороги. Требовалось приехать, показать дом, найти документы в старых вещах и принять решение. Мужчина согласился. Почему бы и нет? Работы в мастерской всё равно не клеились, в Москве духота и суета. Неделя за городом, на свежем воздухе, явно пойдет на пользу. Он собрал небольшой рюкзак, бросил в машину этюдник и несколько холстов. На всякий, для привычного ритма. Вдруг пригодятся.
Поселок назывался Глуховка. Когда-то здесь была станция, где останавливались поезда дальнего следования, теперь — платформа для пригородных электричек. Дом бабушки стоял на тихой улице, уходящей в поле. Старый, бревенчатый, в один этаж, с резными оконными рамами, краска которых давно выцвела и потрескалась. Дом стоял крепко, не покосился, только почернел от времени и дождей. Крыша из старого шифера, кое-где поросшего мхом. Крыльцо — три ступеньки, стёртые до волнистости, с перилами, за которые страшно взяться. Улица, на которой располагался дом, была длинная и упиралась прямо в железную дорогу. Дома тянулись друг за другом вдоль. Где-то жили люди, где-то дома стояли заколоченными, где-то они превратились в дачи для приезжих из города. Между домами заборы, вдоль которых росла злая, жгучая крапива в человеческий рост. Кое-где пробивались одуванчики, уже отцветшие, седые, готовые разлететься от первого ветра. Асфальта не было. Вместо него грунтовка, разбитая колесами редких машин и тракторов. В дождь здесь была грязь, в сушь — пыль. Поезда здесь ходили тихо и не спеша, предупреждать о них нужды не было — они сами себя предупреждали гудками, от которых закладывало уши.
За домами начиналось поле. Бескрайнее, пустое. По нему гулял ветер, который трепал высокую траву. Она была давно никем не кошена.
Виктор отпер замок, толкнул дверь. Внутри пахло деревом, пылью и сухими травами. Видимо, где-то на чердаке остались старые веники. Мебель под чехлами, на этажерке лежат стопки газет многолетней давности, стоят фотографии в рамках. На них молодая бабушка и дедушка в военной форме. Виктор прошелся по комнатам, открыл окна, чтобы впустить свежий воздух в это «засохшее» пространство.
Было тихо, но тишина стояла приятная. За окном шуршал по крыше дождь, где-то далеко прогудел поезд. Мужчина вышел на крыльцо, вдохнул влажный воздух, смешанный с запахом мокрой травы и железнодорожной насыпи. Серое небо, серые заборы, серая земля, серые мокрые ветки. Он смотрел на этот спокойный, неяркий пейзаж и думал: «А ведь здесь хорошо. По-своему, по-другому. Не так, как в Москве».
В этот момент сквозь сетку дождя он увидел на соседнем участке женщину. Она красила скамейку возле своей бело-серой от пыли и дождя веранды в небесно-голубой цвет. Рядом Виктор увидел баночку краски — «Голубец». Эта краска выцветает под дождем, но каждый сезон она, соседка, снова красит ею скамейку. Такая продается в местном магазинчике, которую, по ощущениям, можно было купить за несколько одуванчиков. Женщина красит не абы как, а с любовью.
Спустя время дом постепенно оживал. Виктор вымел пыль, выбросил старые газеты, починил крыльцо. Окна теперь блестели, ставни он подпёр колышками, чтобы не висели криво. В комнатах запахло не мышами и пылью, а деревом и свежим воздухом. Бабушкины фотографии он протер и расставил на полке — пусть стоят, не мешают. Каждое утро мужчина выходил на крыльцо с кружкой кофе и смотрел на соседний участок. Лидия Петровна (он уже узнал ее имя) появлялась в своем саду около девяти. Она возилась с кустами, подметала дорожки, поправляла забор. А в прошлую субботу она снова красила своей краской — на этот раз оконные рамы. Виктор тогда решил подойти к забору: «Лидия Петровна, а почему именно этот цвет?» — спросил он, кивая на банку с краской. Она подняла голову, прищурилась, узнала: «А ты присядь, Витя. Отдохни, я расскажу». Мужчина перелез через невысокую калитку и сел на скамейку. Уже высохшую, голубую, теплую от солнца.
— Мой муж покойный за год до смерти сказал: «Лида, я тебе весь дом выкрашу в твой любимый цвет». А у меня любимый цвет — голубой. С детства. У нас в деревне, где я росла, была церковь с голубыми куполами. Я думала, что это небо на землю спустилось. А муж мой умер. Оставил краску. Я сначала смотреть на нее не могла, а потом подумала: «Не пропадать же добру». И начала красить. И знаешь, Витя, мне легче стало. Я крашу и разговариваю с ним. И он мне отвечает. Не словами, а вот этим цветом. Мужчина постарался объяснить ей про различие оттенков и схожесть цвета с фоном. Но она лишь посмеялась: «Нет, Витя, мне других не надо. Это просто краска. Чтобы радовало глаз. Я выбираю эту и всё». Виктор молчал. Он смотрел на голубые рамы, скамейку, забор. И вдруг увидел то, чего не замечал раньше. Вся эта серая, пыльная, неухоженная улица держалась на островках голубого. «Голубец» становится ориентиром в этой глухой местности.
В тот же вечер он достал этюдник. Давно не брал его в руки. Открыл коробку с красками и посмотрел на тюбики. Яркие, сочные, дорогие. И вдруг понял, что ему ни один не нужен. Утром он сходил в местный магазин. Там пахло мылом. Попросив краску, обычную, масленую, продавщица достала ему банку. Такую же, как у Лидии Петровны. Дешёвую, с простой этикеткой, на которой был нарисован домик и солнышко.
Виктор писал три дня. Не выходя из дома. Он писал улицу, дома, заборы, крапиву, железнодорожную насыпь вдалеке. В этой серости он расставлял голубые пятна. Когда картина была готова, он долго смотрел на неё… Из всех красок он выбрал эту, и она переиграла все его дорогие, импортные краски.
Спустя время мужчина решил не продавать дом, а наоборот, утеплил его и стал приезжать сюда каждые выходные. Лидия Петровна привыкла к Виктору. Они часто сидели на ее голубой скамейке, пили чай из ее блюдечек, разговаривали о всяком. Иногда он привозил ей краску. Голубую. Она смеялась. «Ну, Витя, теперь я точно не уйду, привязал ты меня к этой скамейке». Художник ответил: «А вы не уходите. Красьте. А я буду приезжать!»
