Вместо того, чтобы учить, я рассказывал истории.
Что угодно, только бы удержать их на своих местах в тишине.
Они думали, я их учил.
Я и сам думал, что учу их.
Но на самом деле учился я…
И вы называли себя учителем?
Я никак не называл себя. Я был больше, чем учитель. И в то же время – меньше… В средней школе вы одновременно и инструктор, и раввин, и плечо, на котором можно поплакать, и дисциплинированный наставник, и певец, и мелкий ученый, и клерк, и рефери, и шут, и консультант, и блюститель дресс-кода, и дирижёр, и апологет, и философ, и коллега, и танцор чечётки, и политик, и терапевт, и дурак, и регулировщик движения, и священник, и мать-отец-брат-сестра-дядя-тётя, и бухгалтер, и критик, и психолог, и последняя соломинка.
В столовой для учителей ветераны предупреждали меня: «Сынок, не рассказывай им ничего о себе. Они дети, черт возьми. Ты — Учитель. У тебя есть право на личную жизнь. Ты же знаешь правила игры, да?» […] «Это твоя жизнь, парень. Всё, что у тебя есть. Ничего им не говори.»
Совет пропал даром. Я учился методом проб и ошибок, и заплатил за это высокую цену. Мне пришлось самому искать способ быть и человеком, и учителем, и с этим я боролся тридцать лет в классах Нью-Йорка и вне их. […]
На второй день в Макки, один мальчик задал вопрос, который вернул меня в прошлое и повлиял на мой подход к преподаванию в последующие тридцать лет. Меня словно подталкивают в прошлое, в суть всей моей жизни. […]
Джоуи Санто выкрикивает: — Эй, учитель!…
— Ты не должен выкрикивать. Нужно поднять руку.
— Да-да, – говорит Джоуи – но…
У них есть свой особенный способ говорить «да-да», показывающий, что они едва терпят вас. […]
Джоуи поднимает руку. – Эй, учитель…
– Обращайтесь ко мне Мистер Маккорт.
– Да, хорошо. Так вот, вы шотландец или что-то типа того?
Джоуи – тот самый болтун. В каждом классе есть такой, так же, как и ябеда, клоун, паинька, королева красоты, вечный волонтёр, спортсмен, всезнайка, маменькин сынок, человек-загадка, нюня, герой-любовник, критик, придурок, религиозный фанатик, видящий грех повсюду, задумчивый одиночка, «галёрка», весельчак, святоша, находящий добро во всём и вся. Задача болтуна — это задавать вопросы, всё, что угодно, лишь бы отвлечь учителя от скучного урока. Может, я и новый учитель, но я понял игру Джо. Её правила универсальны. Я играл в такую же в Ирландии. Я был таким же болтуном в своём классе Национальной Школы Лейми. Учитель мог писать на доске алгебраическое уравнение или ирландские спряжения, а ребята шептали: «Задай ему вопрос, Маккорт. Отвлеки его от этого проклятого урока. Давай, давай.»
Я говорил: – Сэр, была ли раньше, в старину в Ирландии такая штука, как алгебра?
Мистер О’Хэллоран любил меня. Ну а что? Хороший мальчик, аккуратный почерк, всегда вежливый и послушный. Он опускал мел и, судя по тому, как садился за свой стол и медлил с ответом, было видно, насколько он был счастлив уйти от математики и грамматики. Он говорил: – Мальчики, у вас есть полное право гордиться своими предками. […]
Иногда, в тёплые весенние деньки, он засыпал в своем кресле, и мы сидели тихо, все сорок человек, ждали, когда он проснётся, даже боясь выйти из комнаты, если вдруг он спал дольше, чем длились занятия.
Нет, я не шотландец. Я ирландец.
Instead of teaching, I told stories.
Anything to keep them quiet and in their seats.
They thought I was teaching.
I thought I was teaching.
I was learning.
And you called yourself a teacher?
I didn’t call myself anything. I was more than a teacher. And less. In the high school classroom you are a drill sergeant, a rabbi, a shoulder to cry on, a disciplinarian, a singer, a low-level scholar, a clerk, a referee, a clown, a counselor, a dress-code enforcer, a conductor, an apologist, a philosopher, a collaborator, a tap dancer, a politician, a therapist, a fool, a traffic cop, a priest, a mother-father-brother-sister-uncle-aunt, a bookkeeper, a critic, a psychologist, the last straw.
In the teachers’ cafeteria veterans warned me, Son, tell ’em nothing about yourself. They’re kids, goddam it. You’re the teacher. You have a right to privacy. You know the game, don’t you? […] Your life, man. It’s all you have. Tell ’em nothing.
The advice was wasted. I learned through trial and error and paid a price for it. I had to find my own way of being a man and a teacher and that is what I struggled with for thirty years in and out of the classrooms of New York. […]
On my second day at McKee a boy asks a question that sends me into the past and colors the way I teach for the next thirty years. I am nudged into the past, the materials of my life. […]
Joey Santos calls out, Yo, teach….
You are not to call out. You are to raise your hand.
Yeah, yeah, said Joey, but…
They have a way of saying yeah yeah that tells you they’re barely tolerating you. […]
Joey raises his hand. Yo, teacher man….
Call me Mr. McCourt.
Yeah. OK. So, you Scotch or somethin’?
Joey is the mouth. There’s one in every class along with the complainer, the clown, the goody-goody, the beauty queen, the volunteer for everything, the jock, the intellectual, the momma’s boy, the mystic, the sissy, the lover, the critic, the jerk, the religious fanatic who sees sin everywhere, the brooding one who sits in the back staring at the desk, the happy one, the saint who finds good in all creatures. It’s the job of the mouth to ask questions, anything to keep the teacher from the boring lesson. I may be a new teacher but I’m on to Joey’s delaying game. It’s universal. I played the same game in Ireland. I was the mouth in my class in Leamy’s National School. The master would write an algebra question or an Irish conjugation on the board and the boys would hiss, Ask him a question, McCourt. Get him away from the bloody lesson. Go on, go on.
I’d say, Sir, did they have algebra in olden times in Ireland?
Mr. O’Halloran liked me, good boy, neat handwriting, always polite and obedient. He would put the chalk down, and from the way he sat at his desk and took his time before speaking you could see how happy he was to escape from algebra and Irish syntax. He’d say, Boys, you have every right to be proud of your ancestors. […]
Sometimes, in the warm days of spring, he dozed off in his chair and we sat quietly, forty of us, waiting for him to wake, not even daring to leave the room if he slept past going-home time.
No. I’m not Scotch. I’m Irish.
