Рядом с большим изумрудным лесом кто-то много лет назад построил фабрику. Никто толком не помнил, кто именно — то ли приезжий инженер с больными лёгкими, то ли местный дурачок, которому однажды явилась во сне покойная мать и велела строить. Фабрика отличалась технологиями и могла производить что угодно. Только вот материалы ей были нужны не брусом и не кирпичом, а воспоминаниями. Плакат, долго омываемый хлёсткими дождями, гласил: «Отдавайте всё дурное — будет новое, стальное». И люди шли. Сперва с опаской, потом с любопытством, а потом уже по привычке, как в церковь или в пивную.
Один умник первым решил закинуть в большой металлический бак своё воспоминание о том, как сломал ногу. Он прыгнул с парашютом, но, пока летел, ударился о чайку, парящую рядом. Чайка перевернулась в воздухе и, недовольно гаркнув, улетела, а молодой человек потерял равновесие и ударился о дерево, мирно сопящее внизу.
После него пришла девушка — она швырнула в бак целый пакет каких-то странных воспоминаний: о том, как обожглась утюгом, как порвала подол платья, как случайно наступила на кошку, бежавшую мимо. И посыпался в бак целый шквал различных памятных событий.
Кто-то выкидывал по два-три сразу, некоторые приходили дважды, трижды, дюжину раз — лишь бы избавиться от неприятных воспоминаний Говорили, одна старуха таскалась на фабрику каждый божий день и всё кидала в бак обрывки каких-то писем, пока не перестала помнить, от кого они были и зачем она их хранила.
А фабрика пыхтела, проглатывала чужое, перерабатывала. И скоро рядом с изумрудным лесом и алмазной речушкой выросла маленькая деревня. Народ, чтобы долго не тащить своих воспоминаний, поселился рядом — в домиках из тех самых кирпичей, что выходили из дверей урчащей фабрики. Кирпичи были тёплыми на ощупь и, если приложить ухо, вроде бы что-то шептали. Но никто не прислушивался.
И каждый день отдавали люди свою память фабрике, отдавали…
Наконец город вышел, да только был он полностью стеклянным. Каждый кирпичик, дверь, окошко — всё было прозрачным, стеклянным, от малейшего дуновения ветра покрывалось трещинками. Приходилось менять жильё, впрочем, новые дома появлялись каждый день. Прозрачные стены никого не смущали — стыдиться жителям было нечего, ведь стыд тоже хранится в памяти, а память они давно сдали.
Однако скоро произошло нечто странное. Фабричные завсегдатаи поняли, что лица их куда-то деваются. Тускнели глаза, испарялся нос и рот, осыпались брови и, у кого были, веснушки. Вскоре лиц и вовсе не осталось. Они слышали, но ничего не могли сказать. Зато кирпичи, из которых были сложены их дома, обрели голос. Поначалу они только вздыхали, а потом принялись перешёптываться — сперва робко, затем всё громче и отчётливей. Люди не видели, кто с ними говорит, и не могли ответить, но слышали, как стены перебирали обрывки их же воспоминаний, точно чётки. Вот только никто уже не помнил, какое воспоминание кому принадлежит. А фабрика пожирала их прошлое, давясь и выплёвывая новые постройки.
Наконец жители так перепугались, что захотели попросить помощи хоть у кого-нибудь. Они было собрались отправиться в соседние города, да видеть ничего не видели и слова сказать не могли. Так и стали жить в этом странном, стеклянном городе, в котором никто ничего не видит и сказать ничего не может.
Изредка кто-нибудь из соседних городов, проезжая мимо изумрудного леса, замечал вдали стеклянные крыши и удивлялся: что за деревня такая? Но дороги туда никто не знал, а может, и знал когда-то, да забыл.
