Глава 5
День школьной учительницы
Когда Энн добралась до школы в это утро, оставшись равнодушной к красоте Березовой Рощи по пути, всё было тихо и спокойно. Прошлая учительница приучила детей тихо дожидаться её прихода. Когда Энн вошла в класс, ее встретили аккуратные ряды лиц, сияющих утренней свежестью и смотрящие на неё горящими глазами. Она сняла шляпку и оглядела своих учеников, надеясь, что не выглядит глупо или взволнованно, как она себя чувствовала, и что ученики не заметят ее дрожь.
Пошлой ночью она не спала до полуночи, сочиняя речь, которую намеревалась произнести перед учениками до начала уроков. Она переделывала множество раз, пока не была удовлетворена её видом, а после выучила наизусть. Это была прекрасная речь с важными для учеников темами. Особенное место в речи она уделила взаимопомощи и жажде к знаниям, которые она хотела видеть в подопечных. Единственной проблемой было то, что она не могла вспомнить ни слова из этой речи, когда стояла перед любопытными лицами детей. После того, как, по её ощущениям, прошли годы, которые на самом деле были несколькими секундами, она тихо произнесла:
— Откройте свои Библии, пожалуйста, — произнесла Энни обессиленная опустилась на учительский стул, под шорох книг и грохот открывающихся крышек парт. Пока ученики читали псалмы, Энн, после того, как уняла дрожь, принялась оглядывать своих пилигримов, странствующих по Долине Знаний.
Многие из них, конечно, были ей уже знакомы. Ее ровесники окончили школу в прошлом году, но все остальные ходили туда с ней в одно время. Исключением были лишь первоклассники и ученики, чьи семьи недавно перебрались в Эвонли. В глубине души Энн испытывала к этому десятку детей больший интерес, чем к тем, чьи способности и таланты ей уже были известны. Конечно, они были совершенно обычными детьми, но мысль о том, что среди них могут быть гении, была намного романтичней так, что Энн решила её придерживаться.
На одном углу одиноко сидел Энтони Пай. У него было смуглое и угрюмое лицо, а глаза смотрели на Энн враждебно. Она сразу решила, что должна завоевать расположение этого мальчика назло всему семейству Пайев, которое всегда относилось к ней с предубеждением из-за сиротства.
В другом углу также одиноко сидел Арти Слоун с веселым лицом, веснушками, курносым носом и большими голубыми глазами, обрамлёнными длинными ресницами. По его виду можно было судить, что он — сын Доннуе́лов, и, если сходство не обманывало, то через проход от него сидела его сестра рядом с Мэри Бэлл. Было любопытно, какая, должно быть, ее мать, раз она отправляет свою дочь в школу в таком виде. На девочке было выцветшее розовое шёлковое платье, украшенное бесчисленным количеством нитяных кружев, грязные туфельки из белой кожи и шёлковые чулки. Ее рыжеватые волосы были завиты в неестественные кудряшки и увенчаны огненно-рыжим бантом. Судя по ее выражению лица, она была очень довольна собой.
Маленькое создание с шелковистыми каштановыми волосами, стекающими по плечам, должно быть, Анитта Белл, родители которой формально жили в соседнем городе Ньюбриджи, но после перемещения их дома на пятьдесят ярдов к северу от прежнего места, они считались жителями Эвонли.
Три мертвенно-бледные девочки, сидящие за одной партой точно были Коттоны. И не было никаких сомнений, что маленькая красавица с длинными тёмными локонами и карими глазами, бросающая поверх своей Библии кокетливые взгляды на Джека Джилиса, была Прилла Роджерсон. Ее отец повторно женился и привёз свою дочь домой из Графтона, где она жила у бабушки. На задней парте сидела высокая неуклюжая девочка, которая, казалось, не может совладать со своими собственными руками и ногами, была, как позже узнала Энн, Барбара Шоу, которая приехала в Эвонли с тётей. Также, как позже узнала Энн, если Барбаре удается пройти между парт ни разу не споткнувшись об свои или чьи-то ноги, то ученики Эвонли записывали этот удивительный факт на доске объявлений у входа в школу.
Но когда глаза Энн встретились с глазами мальчика, сидящего за первой партой прямо перед ней, ее охватила странная дрожь и возникло ощущение, что она нашла среди учеников того гения, которого искала. Она поняла, что это Пол Ирвинг, потому что миссис Рейчел Линд, главная сплетница Эвонли и по совместительству подруга Мариллы, упоминала, что Пол не похож на других детей Эвонли. Кроме того, Энн осознала, что он не похож не только на местных учеников, но и на любых других детей и что из синих глаз на нее смотрела нежная душа сродная её собственной.
Она знала, что Полу десять лет, но выглядел он не старше восьми. Его детское личико было самым красивым, которое ей доводилось видеть: выразительные и точёные черты лица были обрамлены каштановыми кудрями. У него были восхитительные полные алые губы, которые нежно касались друг друга, образуя аккуратный изгиб и кончались тонкими уголками, почти исчезающими в ямочках щек. Выражение его лица было задумчивым, серьёзным и спокойным, как будто его душа была намного старше, чем тело. Но эта серьёзность исчезла, когда Энн нежно ему улыбнулась, и сменилась ответной улыбкой, отразившей всю его сущность, как луч света, который осветил глубину его души. И самое чудесное было то, что его улыбка возникала невольно как движение его потаенного, но прекрасного, уникального и мягкого существа. Этим мимолётом обменом улыбок Энн и Пол увековечили свою дружбу, не успев обменяться и парой слов.
Этот день прошел как во сне. Позже Энн не могла в ясности восстановить его детали. Казалось, что кто-то другой вел за нее уроки. Она слушала ответы учеников и давала задание машинально. Дети вели себя довольно примерно, было лишь два замечания касательно дисциплины. Морли Эндрюс был пойман за тем, что пускал пару сверчков на нитке между партами. В наказание Энн поставила его возле доски на час и конфисковала сверчков, последнее Морли воспринял гораздо болезненнее. Она сложила их в шкатулку и по дороге домой отпустила на волю в Долине Фиалок, но Морли решил, что она просто забрала их домой, чтобы играть с ними самой.
Другой случай был с Энтони Пай, который вылил остаток воды из бутылки за шировот Аралии Клей. Энн оставила Энтони после уроков и провела с ним беседу о том, какого рода поведение ожидается от джентльменов, убедив его в том, что они точно не стали бы лить воду за шиворот девочке. Она добавила, что хотела бы видеть во всех учениках джентльменов. Ее наставления были мягкими, но, к несчастью, Энтони остался к ним равнодушен. Он молча её выслушал с угрюмым выражением лица, а выходя их класса присвистнул. Энн оставалось лишь вздохнуть и тешать себя мыслью, что когда-нибудь ей удастся завоевать его расположение, а это, подобно строительству Рима, дело не одного дня. На самом деле то, что расположение кого-то из семьи Паев можно завоевать, казалось сомнительным, но Энн считала, что Энтони будет более сговорчив. Она также считала, что он выглядит довольно милым мальчиком, если бы не его неизменная угрюмость.
Когда уроки закончились, и все ученики разошлись по домам, Энн бессильно рухнула на учительский стул. Её голова болела, она чувствовала себя подавленно и обескураженно. И даже если на это не было серьёзной причины, Энн была удручена и полагала, что никогда не полюбит искусство преподавания. Как должно быть ужасно заниматься тем, что не приносит удовольствия ежедневно, ну, скажем, на протяжении сорока лет. Энн не могла решить расплакаться ли ей прямо здесь или дождаться пока она доберётесь в свою безопасную комнатку. Но ее раздумья прервал стук каблуков и шелест шелка, донесшийся с крыльца школы. Через мгновение перед ней предстала леди, чей вид напоминал ей недавно отпущенное ее соседом мистером Харрисоном замечание в адрес особы женского пола, чьи наряды казались ему напыщенными. После встречи с ней в лавке в соседнем городке Шарлоттаун он заявил: «Она выглядит как смесь между картинкой из модного журнала и ночным кошмаром».
Новоприбывшая была облачена в бледно-голубые шёлковое платье с буфами, а также оборками и сборками во всевозможных местах, где только можно было их поместить. Её голову увенчала белая шифоновая шляпа, в довершение украшенная тремя большими и довольно потрёпанными страусиными перьями. Вуаль розового цвета, обильно усыпанная черными точками внушительных размеров, стекала по плечам и развивалась на ветру. На ней было такое количество украшений, которое только можно представить на одной миниатюрной женщине, и за ней тянулся тяжелый шлейф духов.
— Я миссис Доннуе́л, — произнесло это видение. — Я пришла, чтобы обсудить с вами то, что услышала от Клариссы-Эльмиры, которая посетила меня на обеде. Поверьте, что то, что я услышала повергло меня в ужас.
— Мне жаль, — пролепетала Энн, тщетно пытаясь припомнить, что сегодня произошло с сыном Доннуе́лов.
— Кларисса-Эльмира рассказала, что вы произносите нашу фамилию, как До́ннуел. Так вот, мисс Ширли, правильно произношение нашей фамилии Доннуе́л, с ударением на последний слог. Надеюсь, вы учтёте это на будущее.
— Я приму к сведению, — тихо произнесла Энн, сдерживая желание расхохотаться. — Я не понаслышке знаю, насколько неприятно, когда твое имя произносят неправильно.
— Конечно, неприятно. Но Кларисса-Эльмира также сообщила мне, что вы называете моего сына Джейкобом.
— Да, как он и просил меня его называть, — парировала Энн.
— Так и знала, — произнесла миссис Доннуе́л с тоном, подразумевавшим, что от современных детей не стоит ждать благодарности. — Этот мальчишка совершенно лишен вкуса. Когда он родился, я хотела назвать его Сен-Клером. Это звучит аристократично, не правда ли? Но его отец настоял на имени Джейкоб. Так звали его дядю. Я уступила потому, что Дядя Джейкоб был богатым холостяком. И что вы думайте, мисс Ширли? Когда нашему невинному сыночку исполнилось пять лет, Дядя Джейкоб взял и женился. Теперь у него самого три сына. Вам когда-нибудь приходилось сталкиваться с подобной неблагодарностью? Этот человек еще посмел отправить нам приглашение на свадьбу. Когда я его получила, я сразу решила: «Больше никакого имени Джейкоб в моем доме, с меня хватит». С этого для я называю и всех настоятельно прошу называть своего сына только Сен-Клером. Конечно, его отец продолжил называть мальчика Джейкобом. Он и сам предпочитает это вульгарное имя. Но он Сен-Клер и точка. Не забудьте об этом, хорошо? Я сразу сказала Клариссе-Эльмире, что это единичное недопонимание и такого больше не повторится. Доннуе́л с ударением на последний слог и Сен-Клер, никакого Джейкоба. Вы не забудете? Благодарю вас!
Когда миссис Доннуе́л удалилась, Энн заперла дверь школы и направилась домой. Она уже подходила к холму в Берёзовой Роще, когда встретила Пола Ирвинга. Он протянул ей букет нежных диких цветов, которые дети в Эволни называют «рисовыми лилиями».
— Пожалуйста, примите этот букет. Я собрал эти цветы с поля мистера Райта, — произнес он застенчиво. — Я вернулся, чтобы подарить их Вам, так как я надеялся, что они Вам понравятся, они поднял свои большие глаза на Энн. — И Вы мне очень понравились.
— Спасибо, милый мальчик, — сказал Энн, взяв букет в руки. Слова Пола как по волшебству стерли ее усталость и разочарование, и сладкая надежда забрезжила фонтаном в ее душе. Она пересекла Березовую Рощу легкой походкой, наслаждаясь ароматом своего букета.
— Ну как, ты справилась? — поинтересовалась Марилла, когда Энн вошла в дом, в усадьбу Зелёные Мезонины
— Спроси у меня об этом через месяц, чтобы я смогла ответить. Сейчас я не могу… сама не знаю… Мои мысли кажутся такими густыми и мутными, как если бы их перемешивали ложкой. Единственное в чем я сейчас уверена, это то, что я научила Клиффа Райта, что А это — А. Он никогда прежде этого не знал. Это ведь уже что-то значит: помочь душе сделать шаг на пути, конец которого Шекспир, не так ли?
Позже в Зеленые Мезонины заглянула миссис Рейчел Линд. Она принесла еще более ободряющие известия. Это добрая сплетница подстригала всех детишек, идущих из школы, у своих ворот, так как мимо ее дома пролегала основная дорога в Эвонли. Она спрашивала у каждого, понравилась ли им новая учительница.
— Все сказали, что ты им очень понравилась, не считая, конечно, Энтони Пая. Я вынуждена признать, что он не согласен с остальными. Он заявил, что ты «такая же, как и все девчонки-учительши». Порода Паев, что с них взять. Но, Энн, дорогуша, не бери в голову.
— И не подумаю,-тихо произнесла Энн. — Но я сделаю все, чтобы он поменял свое мнение, терпение и доброта мне в этом помогут.
— Ни один из Паев не способен на подобное,-подметила миссис Линд. — Они как сны-часто сбываются наоборот. А что до этой До́ннуел, никаких Доннуе́лов она от меня не дождется, будь уверена. Ее фамилия была и всегда будет До́ннуел. Эта женщина просто сумасшедшая, вот что я вам скажу. Она держит в доме мопса, которого зовут Принц. Еду ему подают за столом, рядом со всеми членами семейства, а кормят его из китайского фарфорового блюдца. На ее месте я бы боялась Божьего гнева. Мой муж Томас говорит, что сам мистер Доннуе́л разумный и работящий, но, видимо, не настолько разумный, раз взял в жены такую женщину.
V
A Full-fledged Schoolma’am
When Anne reached the school that morning . . . for the first time in her life she had traversed the Birch Path deaf and blind to its beauties . . . all was quiet and still. The preceding teacher had trained the children to be in their places at her arrival, and when Anne entered the schoolroom she was confronted by prim rows of “shining morning faces” and bright, inquisitive eyes. She hung up her hat and faced her pupils, hoping that she did not look as frightened and foolish as she felt and that they would not perceive how she was trembling.
She had sat up until nearly twelve the preceding night composing a speech she meant to make to her pupils upon opening the school. She had revised and improved it painstakingly, and then she had learned it off by heart. It was a very good speech and had some very fine ideas in it, especially about mutual help and earnest striving after knowledge. The only trouble was that she could not now remember a word of it.
After what seemed to her a year . . . about ten seconds in reality . . . she said faintly, “Take your Testaments, please,” and sank breathlessly into her chair under cover of the rustle and clatter of desk lids that followed. While the children read their verses Anne marshalled her shaky wits into order and looked over the array of little pilgrims to the Grownup Land.
Most of them were, of course, quite well known to her. Her own classmates had passed out in the preceding year but the rest had all gone to school with her, excepting the primer class and ten newcomers to Avonlea. Anne secretly felt more interest in these ten than in those whose possibilities were already fairly well mapped out to her. To be sure, they might be just as commonplace as the rest; but on the other hand there might be a genius among them. It was a thrilling idea.
Sitting by himself at a corner desk was Anthony Pye. He had a dark, sullen little face, and was staring at Anne with a hostile expression in his black eyes. Anne instantly made up her mind that she would win that boy’s affection and discomfit the Pyes utterly.
In the other corner another strange boy was sitting with Arty Sloane. . . a jolly looking little chap, with a snub nose, freckled face, and big, light blue eyes, fringed with whitish lashes . . . probably the Donnell boy; and if resemblance went for anything, his sister was sitting across the aisle with Mary Bell. Anne wondered what sort of mother the child had, to send her to school dressed as she was. She wore a faded pink silk dress, trimmed with a great deal of cotton lace, soiled white kid slippers, and silk stockings. Her sandy hair was tortured into innumerable kinky and unnatural curls, surmounted by a flamboyant bow of pink ribbon bigger than her head. Judging from her expression she was very well satisfied with herself.
A pale little thing, with smooth ripples of fine, silky, fawn-colored hair flowing over her shoulders, must, Anne thought, be Annetta Bell, whose parents had formerly lived in the Newbridge school district, but, by reason of hauling their house fifty yards north of its old site were now in Avonlea. Three pallid little girls crowded into one seat were certainly Cottons; and there was no doubt that the small beauty with the long brown curls and hazel eyes, who was casting coquettish looks at Jack Gills over the edge of her Testament, was Prillie Rogerson, whose father had recently married a second wife and brought Prillie home from her grandmother’s in Grafton. A tall, awkward girl in a back seat, who seemed to have too many feet and hands, Anne could not place at all, but later on discovered that her name was Barbara Shaw and that she had come to live with an Avonlea aunt. She was also to find that if Barbara ever managed to walk down the aisle without falling over her own or somebody else’s feet the Avonlea scholars wrote the unusual fact up on the porch wall to commemorate it.
But when Anne’s eyes met those of the boy at the front desk facing her own, a queer little thrill went over her, as if she had found her genius. She knew this must be Paul Irving and that Mrs. Rachel Lynde had been right for once when she prophesied that he would be unlike the Avonlea children. More than that, Anne realized that he was unlike other children anywhere, and that there was a soul subtly akin to her own gazing at her out of the very dark blue eyes that were watching her so intently.
She knew Paul was ten but he looked no more than eight. He had the most beautiful little face she had ever seen in a child . . . features of exquisite delicacy and refinement, framed in a halo of chestnut curls. His mouth was delicious, being full without pouting, the crimson lips just softly touching and curving into finely finished little corners that narrowly escaped being dimpled. He had a sober, grave, meditative expression, as if his spirit was much older than his body; but when Anne smiled softly at him it vanished in a sudden answering smile, which seemed an illumination of his whole being, as if some lamp had suddenly kindled into flame inside of him, irradiating him from top to toe. Best of all, it was involuntary, born of no external effort or motive, but simply the outflashing of a hidden personality, rare and fine and sweet. With a quick interchange of smiles Anne and Paul were fast friends forever before a word had passed between them.
The day went by like a dream. Anne could never clearly recall it afterwards. It almost seemed as if it were not she who was teaching but somebody else. She heard classes and worked sums and set copies mechanically. The children behaved quite well; only two cases of discipline occurred. Morley Andrews was caught driving a pair of trained crickets in the aisle. Anne stood Morley on the platform for an hour and . . . which Morley felt much more keenly . . . confiscated his crickets. She put them in a box and on the way from school set them free in Violet Vale; but Morley believed, then and ever afterwards, that she took them home and kept them for her own amusement.
The other culprit was Anthony Pye, who poured the last drops of water from his slate bottle down the back of Aurelia Clay’s neck. Anne kept Anthony in at recess and talked to him about what was expected of gentlemen, admonishing him that they never poured water down ladies’ necks. She wanted all her boys to be gentlemen, she said. Her little lecture was quite kind and touching; but unfortunately Anthony remained absolutely untouched. He listened to her in silence, with the same sullen expression, and whistled scornfully as he went out. Anne sighed; and then cheered herself up by remembering that winning a Pye’s affections, like the building of Rome, wasn’t the work of a day. In fact, it was doubtful whether some of the Pyes had any affections to win; but Anne hoped better things of Anthony, who looked as if he might be a rather nice boy if one ever got behind his sullenness.
When school was dismissed and the children had gone Anne dropped wearily into her chair. Her head ached and she felt woefully discouraged. There was no real reason for discouragement, since nothing very dreadful had occurred; but Anne was very tired and inclined to believe that she would never learn to like teaching. And how terrible it would be to be doing something you didn’t like every day for . . . well, say forty years. Anne was of two minds whether to have her cry out then and there, or wait till she was safely in her own white room at home. Before she could decide there was a click of heels and a silken swish on the porch floor, and Anne found herself confronted by a lady whose appearance made her recall a recent criticism of Mr. Harrison’s on an overdressed female he had seen in a Charlottetown store. “She looked like a head-on collision between a fashion plate and a nightmare.”
The newcomer was gorgeously arrayed in a pale blue summer silk, puffed, frilled, and shirred wherever puff, frill, or shirring could possibly be placed. Her head was surmounted by a huge white chiffon hat, bedecked with three long but rather stringy ostrich feathers. A veil of pink chiffon, lavishly sprinkled with huge black dots, hung like a flounce from the hat brim to her shoulders and floated off in two airy streamers behind her. She wore all the jewelry that could be crowded on one small woman, and a very strong odor of perfume attended her.
“I am Mrs. Donnell . . . Mrs. H. B. Donnell,” announced this vision, “and I have come in to see you about something Clarice Almira told me when she came home to dinner today. It annoyed me excessively.”
“I’m sorry,” faltered Anne, vainly trying to recollect any incident of the morning connected with the Donnell children.
“Clarice Almira told me that you pronounced our name Donnell. Now, Miss Shirley, the correct pronunciation of our name is Donnell . . . accent on the last syllable. I hope you’ll remember this in future.”
“I’ll try to,” gasped Anne, choking back a wild desire to laugh. “I know by experience that it’s very unpleasant to have one’s name spelled wrong and I suppose it must be even worse to have it pronounced wrong.”
“Certainly it is. And Clarice Almira also informed me that you call my son Jacob.”
“He told me his name was Jacob,” protested Anne.
“I might have expected that,” said Mrs. H. B. Donnell, in a tone which implied that gratitude in children was not to be looked for in this degenerate age. “That boy has such plebeian tastes, Miss Shirley. When he was born I wanted to call him St. Clair . . . it sounds so aristocratic, doesn’t it? But his father insisted he should be called Jacob after his uncle. I yielded, because Uncle Jacob was a rich old bachelor. And what do you think, Miss Shirley? When our innocent boy was five years old Uncle Jacob actually went and got married and now he has three boys of his own. Did you ever hear of such ingratitude? The moment the invitation to the wedding . . . for he had the impertinence to send us an invitation, Miss Shirley . . . came to the house I said, ‘No more Jacobs for me, thank you.’ From that day I called my son St. Clair and St. Clair I am determined he shall be called. His father obstinately continues to call him Jacob, and the boy himself has a perfectly unaccountable preference for the vulgar name. But St. Clair he is and St. Clair he shall remain. You will kindly remember this, Miss Shirley, will you not? Thank you. I told Clarice Almira that I was sure it was only a misunderstanding and that a word would set it right. Donnell. . . accent on the last syllable . . . and St. Clair . . . on no account Jacob. You’ll remember? Thank you.”
When Mrs. H. B. Donnell had skimmed away Anne locked the school door and went home. At the foot of the hill she found Paul Irving by the Birch Path. He held out to her a cluster of the dainty little wild orchids which Avonlea children called “rice lillies.”
“Please, teacher, I found these in Mr. Wright’s field,” he said shyly, “and I came back to give them to you because I thought you were the kind of lady that would like them, and because . . .” he lifted his big beautiful eyes . . . “I like you, teacher.”
“You darling,” said Anne, taking the fragrant spikes. As if Paul’s words had been a spell of magic, discouragement and weariness passed from her spirit, and hope upwelled in her heart like a dancing fountain. She went through the Birch Path light-footedly, attended by the sweetness of her orchids as by a benediction.
“Well, how did you get along?” Marilla wanted to know.
“Ask me that a month later and I may be able to tell you. I can’t now . . . I don’t know myself . . . I’m too near it. My thoughts feel as if they had been all stirred up until they were thick and muddy. The only thing I feel really sure of having accomplished today is that I taught Cliffie Wright that A is A. He never knew it before. Isn’t it something to have started a soul along a path that may end in Shakespeare and Paradise Lost?”
Mrs. Lynde came up later on with more encouragement. That good lady had waylaid the schoolchildren at her gate and demanded of them how they liked their new teacher.
“And every one of them said they liked you splendid, Anne, except Anthony Pye. I must admit he didn’t. He said you ‘weren’t any good, just like all girl teachers.’ There’s the Pye leaven for you. But never mind.”
“I’m not going to mind,” said Anne quietly, “and I’m going to make Anthony Pye like me yet. Patience and kindness will surely win him.”
“Well, you can never tell about a Pye,” said Mrs. Rachel cautiously. “They go by contraries, like dreams, often as not. As for that Donnell woman, she’ll get no Donnelling from me, I can assure you. The name is Donnell and always has been. The woman is crazy, that’s what. She has a pug dog she calls Queenie and it has its meals at the table along with the family, eating off a china plate. I’d be afraid of a judgment if I was her. Thomas says Donnell himself is a sensible, hard-working man, but he hadn’t much gumption when he picked out a wife, that’s what.”
