1.
Этот городок был небольшим. Центр — шумный, многолюдный, наполненный разномастными машинами, дорогами многообразной степени изношенности, многоэтажками и звуками. А в тех местах, что подальше, дома, конечно, тоже были, но ниже, зеленее и как будто уютнее, без современных металлических элементов и бесчисленных высоких окон, из которых всё равно ничего не видно. Да и на что смотреть? На таких же жителей точно таких же высоток? Или пощекотать нервишки и рискнуть глянуть вниз, а там получить либо страх высоты, либо синдром Бога, смотрящего с облачков на маленьких и глупых людишек? Хотя и тут начали постепенно появляться дома, единственная цель которых, казалось, заключалась в соревновании архитекторов «кто построит башенку повыше». Шум тоже был, но совсем другой: скрип колес, шелест листвы, влажный шорох волн, бьющихся об бетонные стены водохранилища, человеческие голоса… и чириканье.
Никто не знает почему, но в этот маленький район были влюблены воробьи. И зимой, и летом, и в эти странные для резко-континентального климата Сибири периоды под названием «весна» и «осень», больше похожие на непонятную кашу, когда и в середине мая может пойти снег, куда не пойдешь — наткнешься на этих забавных маленьких птичек с бурыми перышками, щебечущих на высоких ветках, на фоне которых их и не разрешишь. Они сбиваются в стайки, кормятся хлебом у добрых людей в местном парке и дворах, зимой стучат в окна, живут на чердаках, под карнизами и внешними подоконниками.
К слову, о карнизах и внешних подоконниках, а также всего, что к ним обычно прилагается:
Был один двор, самый обычный и ничем не примечательный, разве что, помимо заброшенной стройки рядом, куда часто ходили взрывать петарды дети, и маленькой рощи. Кирпичный дом, выстроенный большой буквой «П», детская площадка с недавно покрашенными скамейками…
Хотя кое-что примечательное там все же было — каждый вечер, когда солнце только-только начинало заходить за металлические крыши, а в голубом небе появлялись оранжевые и розовые оттенки, во двор выходил один старик.
Небольшой рост, наполовину лысая седая голова, колючая, слегка желтоватая борода, серые прямые брюки, клетчатая рубашка пыльного синего цвета и глаза, такие светлые, почти белые, и слегка мутные, которые бывают только у кошек — вот какой образ каждый день видели растущие здесь деревья, да охотящиеся на мошкару высоко в небе стрижи, похожие на крохотных рыбок в большом светло-розовом пруду. Старик всегда приходил, неизменно держа под мышкой трость и картонную коробку набора шашек, садился на скамейку и, всё также держа в руках свой странный груз, сидел так чуть-чуть, а после вставал и весьма бодро шагал со двора.
У него ещё была такая интересная сумка-почтальонка: из чёрной кожи, с большой металлической кнопкой и непонятной надписью, выдавленной на боку. Но хранились в ней лишь древний кнопочный телефон, клетчатые тканевые платочки, зажигалка, да набор разноцветных фломастеров с двумя маленькими альбомами, страницы которых быстро заполнялись рисунками разных растений, абстрактных пейзажей, машинками и синими бесформенными гуманоидами.
Этот вечер ничем не отличался и не должен был отличаться от множества других, что были раньше: старик, вышел из самого дальнего одиннадцатого подъезда, спустился, сел, кашлянул пару раз в кулак, смотрел и слушал, как чирикают и шуршат своими перышками голуби и воробьи, в обилии трущиеся у одной из кормушек, в которую даже летом кто-то очень мягкосердечный насыпал семечек, хлеба и прочие блюда из меню птичьего шведского стола.
Тук-тук.
Осторожно опустил взгляд — на его скамейку приземлилась особенно маленькая и взъерошенная птичка. Дедушка был почти уверен, что ещё минуту назад видел, как эта же самая миниатюрная мордочка со светло-белыми щечками выглядывала из-под внешнего подоконника, а точнее из-под небольшой выемки, откуда откололся достаточно большой кусочек кирпича, чтобы можно было обустроить птичье убежище и оттуда звонко чирикать, особенно по утрам, будя своим голосом всех тех, кто решил, что летом можно режим не соблюдать. А может, даже и ночью напоминать о своем существовании, чтобы точно неповадно было.
Да, точно. Это он, тот самый воробушек! Звучащее до этого звонкое «Ту-ту, ту-ту, ту-ту» закончилось, ведь певец решил обратить своё внимание на что-то куда более интересное. Например: на старую, покрытой слегка сморщенной кожей со стариковскими пятнами, руку, будто прячущую птичьи угощения.
Странно? Весьма. Либо эта маленькая пташка очень глупая, раз приблизилась к такому большому человеку, держащего страшную железную трость и ещё более ужасающую зеленую картонную коробку с шашками, либо умная, раз решила не толпиться в куче из клювов и перьев, чтобы попытаться клюнуть хотя бы одно зёрнышко, а подойти и, скажем так, договориться с возможным поставщиком.
Ну, и наглая, куда же без этого. Наглость — второе счастье, а в случае этого воробушка вполне возможно, что и первое.
Старик, мягко улыбнувшись, протянул руку, разжав пальцы, таким образом приглашая птичку к трапезе — в руке у него и правда оставалось несколько крошек уже раздавленного овсяного печенья. А та и не стала дожидаться, решив, что одного её прекрасного присутствия уже достаточно для того, чтобы договориться с кем угодно и о чем угодно, и с быстрым, практически бесшумным порханием крыльев, что сопровождалось быстрым «птр!», уселась прямо на предложенную руку и начала клевать.
Никакой негативной реакции не последовало. Дедушка спокойно позволил странному воробью есть со своей ладони, не видя в этом ничего плохого — ну не объест же его это чудо в перьях, в котором веса-то грамм тридцать, не больше? Да и он от четвертинки одного-единственного самого обычного печенья не обеднеет. Даже наоборот, скорее, выиграет — будет ещё одна возможность для дополнительной прогулки в виде похода в магазин. Движение же это жизнь, в конце концов.
Это было похоже на небольшую щекотку, которую, в отличии от той, которой обычно балуются люди, не хотелось избавляться и пытаться защекотать негодяя в ответ. Маленькие коготки едва заметно кололи мягкую ладонь, и без того дрожащую из-за старческих усилий держать ее ровно. А воробей всё ел и ел, не обращая внимания на свой импровизированный стол и стул.
Секунда, две, три, десять…
А дедушка всё сидел и сидел, глядя на сидящую на нём птичку, стараясь даже дышать тише, лишь бы не прогнать её. Он практически мог почувствовать пульс крошечного сердечка кончиками своих пальцев, каждое пёрышко, словно наполненное жизнью, задевающее его кожу.
Разве может в жизни быть большего счастья, чем держать в своих руках это настоящее маленькое чудо и чувствовать эту тонкую связь между двумя совершенно чужими между собой душами?
Шух.
Воробей улетел.
Но улыбка на старом лице не погасла — наоборот, она стала только ярче.
2.
Шло время. Лето, как это свойственно только этому времени года, пролетело слишком быстро, заставляя всех с разочарованным вздохом повесить свои обгоревшие на солнце носы. Правда, их пришлось повесить ещё и во второй раз, но уже в конце октября, когда тепло начало уходить окончательно, а вместо него пришли первые морозы, да кусачие северные ветры, портящие и так не слишком привлекательную погоду. Хотя, стоит заметить, что в сентябре мать-природа всё же позволяла жителям насладиться остатками тепла, лишь изредка напоминая о неизбежном наступлении зимы грозами.
А старик всё также приходил во все тот же двор, неизменно с коробкой шашек и шахмат, тростью и сумкой-почтальонкой, в которой теперь помимо детских альбомов с фломастерами всегда находился маленький целлофановый пакет с предварительно поломанным печеньем, всегда одним и тем же.
За все эти дни воробушек ни разу не пропустил прихода дедушки, всегда появляясь ровно через минуту после того, как тот сел на лавочку. Птичка завела в привычку извещать о своём присутствии звонким коротким кличем, после смеривать седого человека взглядом домашней кошки, наблюдающей за тем, как глупые людишки ищут спрятанное ею добро, тапочек там, или очень важный и жизненно необходимый шнур от какого-нибудь устройства, затем, запрыгнув на старческую руку, вредно болезненно клюнуть большой палец, а уже в последнюю очередь — удостоить принесенное угощение своим вниманием. Когда крошки заканчивались, воробей тыкал острым клювиком в центр ладони и, не высказав ни слова благодарности, улетал прочь.
Дедушка все прощал наглой птице. Он успел привязаться к этому неуемному бурому комочку перьев, ведущего себя так, словно к нему сюда приходят с едой только потому, что это его такое королевское желание, а не благодаря доброму сердцу одного человека. Старик заботился о птахе, стараясь даже не дышать, пока та не улетит обратно в свой домик среди кирпичей, которые были раза в два точно больше её самой.
Можно сказать, что они образовали очень странный симбиоз: один кормится и тем самым переживает ещё один день, а второй просто рад сделать доброе дело, даже если оно предназначено для одной маленькой и не особо благодарной птички.
И сегодняшний день не должен был стать исключением, если бы внезапно не нагрянул обычный осенний дождь. Не имея при себе зонтика, ибо ничто не предвещало того, что обычные облака сменяться в этот день на тучи, дедушке пришлось посидеть в гостях немного дольше, несмотря на то, что обычно всегда уходил во двор в одно и тоже время.
Наконец-то выйдя на улицу, старик тихо вздрогнул от сочетания холодного ветра и высокой влажности после дождя, сопровождаемой сильным запахом озона и сырой земли. Затянув поплотнее на шее свой тёмно-синий шарф, чьи концы прятались под толстой джинсовой курткой, он медленно, стуча своей тростью об неровный асфальт, начал по привычке спускаться с подъезда во двор. Да так и замер, даже не дойдя до привычного места:
На уже успевшей облупиться скамейке сидел тот самый воробушек. Весь растрёпанный, мокрый, словно он ловил своим тельцем каждую каплю, упавшей с неба за этот час, и дрожащий, пернатый упрямец сидел на покрашенных досках и не шевелился, выжидая своего ручного человека.
Глупый, глупый, глупый!
Зачем сидел под дождем, почему не спрятался?
Неужели настолько привык к своему старику, что был готов ждать его, пока тот не придет? Разве крошки обычного печенья стоили того, чтобы застудить себе все тело?
В пару секунд покрыв оставшееся расстояние, не обрая внимания ни на лужи, ни на сопутствующую им слякоть и тягучую грязь, дедушка ловко поймал и завернул в свой собственный шарф не слишком уж и сопротивляющуюся птицу, которая, впрочем, не упустила шанса пару раз клюнуть наглеца. Но, кажется, узнав знакомое старое лицо с седой бородой, воробушек тут же зачирикал, стараясь вложить все свое возмущение в этот непонятный для человеческого слуха птичий крик души.
Воробей не прекращал верещать всю дорогу, клюясь, щипаясь и дерясь с той же большой тёплой старческой рукой, которая одиннадцать недель, практически три месяца кормила его, проявляя ту самую редкую тихую человеческую заботу, которую и не каждый человек поймёт, что уж тут говорить о глупой птице.
Однако, несмотря на недовольство, её всё равно принесли в маленькую квартирку, как и другие, редко отапливаемую в первые осенние холода, высушили феном, накормили тем самым печеньем и оставили у открытого окна, куда пташка тут же поспешила с громким и всё таким же возмущённым чириканьем упорхнуть, приняв перед этим все «дары», отданные из чистого, бережного беспокойства.
А дедушке только и оставалось, что смотреть на крошечный силуэт, быстро теряющийся на фоне бескрайнего неба, да повесить сушиться на холодную батарею мокрый шарф, предварительно стряхнув с подоконника остатки печенья.
3.
Октябрь.
А его всё нет.
Конечно, всё рано или поздно даёт сбой, и тот, кто раньше всегда приходил на одно и тоже место в одно и тоже время, мог однажды просто… не прийти.
Это становится заметным сразу, но постепенно мозг привыкает к новым правилам, согласно кивая головой: «Значит, так действительно нужно, ничего страшного нет в том, чтобы теперь всё было по-другому».
Может, у него появились новые дела? Друзья и знакомые, которым тоже нужно уделить хотя бы капельку своего времени?
Причин придумать можно много, лишь бы не задумываться всерьёз.
Да и кто кого вправе винить?
Смысл, если скамейка, как и весь двор, пустует, на ней никто не сидит с большой странной тростью и картонную цветастую коробку, держащиеся под мышкой, никто не прыгает на своих крошечных, как две веточки, лапках, торопливо, а потому невероятно смешно поедая сладкое угощение из простого теста?
Старик не умел летать, а глаза у него уже были не такими ясными, как когда-то давно, но он, периодически покашливая, старательно высматривал знакомое буро-серое оперение среди кирпичей или в маленьких стайках, в которые сбивались птицы у кормушек или особо богатых на еду мест.
Воробей не умел читать, да и думать много тоже, но он искал те самые руки, или сумку, или бороду, или любой другой атрибут, который он запомнил своей махонькой головкой. Хоть что-то.
…
Нашёл.
Большой гранитный чёрный камень, нависающий над любым, словно это не изделие человеческих рук, а самая настоящая скала, с которой вот-вот сойдёт лавина, от которой нельзя ни скрыться, ни сбежать.
Да там и остался и воробей, и дедушка.
А какие-то люди каждый год, в одно и тоже время, приносили туда то самое простое печенье, которое они оба так любили.
