Глава первая,
в которой встреча с незнакомцем в пятницу тринадцатого не приводит ни к чему хорошему.
Одним весенним вечером, в пятницу тринадцатого числа, в гримерной Московского Художественного театра сидели двое: мужчина и женщина.
Надо ли уточнять, мой читатель, что хорошие вещи в пятницу тринадцатого случаются нечасто? Кажется, это такая же прописная истина, как и то, что пить перед спектаклем не стоит, а то рискуешь увидеть в графине мать — приключилось однажды такое с моим коллегой… Но сейчас речь не о том, а потому вернемся к нашим деятелям культуры.
Как уже было сказано, сидели в гримерной мужчина и женщина.
Первый был одет в хороший, добросовестно вычищенный костюм из бостона, слегка потрепанный временем и придававший своему хозяину вид умудренного опытом человека. На ногах у него были такие же «умудренные» лаковые туфли, а на носу сидели очки в тонкой оправе. В руке он держал криво сложенную вдвое фетровую шляпу и слегка покачивал ногой, восседая в кресле, словно царь на троне. В какой-то мере здесь он и правда был царём.
Вторая же расчесывала волосы, еще недавно собранные в сложную прическу, стоя перед узким старинным зеркалом в пол. Время здесь, казалось, остановилось, революция это место словно обошла стороной, и каждая деталь — от тяжелых портьер до затейливого туалетного столика — была свидетельницей тихой дворянской роскоши, которая, как известно, бессмертна.
На женщине было длинное дачное платье с голубиной грудкой и кружевным жабо. «Вишневый сад». Полчаса назад она была Раневской, и рыдала на сцене по-настоящему, и зал тоже рыдал, а сейчас… Впрочем, неважно. Это все сентиментальные нюансы, а мы с вами здесь говорим о реальном положении дел, которые обстояли так: мужчина в кресле был не кто иной, как Иванов Иван Иванович, директор театра. Женщина же перед зеркалом — Иванова Алла Евгеньевна, в девичестве Серебрякова, вдова его покойного брата, после смерти супруга так и не сменившая фамилию и игравшая в его театре уже как десять лет и три месяца.
Они молчали, и тишина между ними стояла густая, хоть ложкой ее ешь, а в воздухе пахло сигаретным дымом и парикмахерской.
Не успела Алла поймать себя на мысли, что в голове у нее абсолютно пусто — и хорошо бы так оставить, — как Иван Иванович наконец-таки подал голос:
— Мне на днях пришло письмо…
Голос его прозвучал с театральной хрипотцой, и паузу он сделал такую, что сам Станиславский немедленно принялся бы аплодировать стоя, если бы имел удовольствие в этот странный вечер присутствовать в гримерной Художественного театра. Но Алла Евгеньевна была женщиной невоспитанной и пауз не любила, а потому не упустила возможности директора перебить.
— Иван, — сказала она, даже не обернувшись, но опустив щетку с такой яростью, что директор на секунду подумал: не полетит ли она сейчас в него, прямо костяной ручкой в лоб? Тем не менее, щетка осталась на месте, а Алла продолжила:
— Иван, право, мне все это уже надоело. Все письма, письма, телеграммы, записочки… Вы бы еще повестки в суд носить мне начали! Я вам кто? Секретарша с правом совещательного голоса? Или, не дай бог, консьерж? Или, может быть, на лбу у меня написано, что я круглая дура, которая ваши письма на завтрак ест стопками? Я актриса, Иван. Актриса. Актриса главных ролей, прошу заметить, уже как десять лет и три месяца. Мне и дела нет до ваших писем, уж увольте. Я ничем, кроме искусства, заниматься не желаю! И ради бога, выкиньте уже этот дурацкий одеколон. У меня от него снова разболелась голова. Вы желаете, чтобы я сейчас упала в обморок?
Пораженный этим страстным монологом, директор взял с тумбочки фляжку, налил коньяку до половины граненого стакана и подал Алле Евгеньевне. Актриса тут же смягчилась и всем своим видом дала понять, что готова слушать хоть о письмах, хоть о телеграммах, хоть о записочках, хоть даже о повестках в суд — и хоть даже до самого утра. Тогда-то он и продолжил.
— Так вот, пришло мне письмо. Право, будто сам Бог послал.
— Не упоминайте всуе, Иван Иванович.
— Не буду. Так вот, пришло письмо. Пишет Леонид Юрьевич Циферов, или как-то так…
— Кто такой?
— Режиссер.
— Что же нам, режиссеров мало? Право слово, Иван, глупости! У нас замечательный режиссёр.
— Замечательный, не спорю. Но нам нужен свежий взгляд. Алла, согласись, свежий взгляд нужен! Иначе люди перестанут к нам ходить. К тому же этот Циферов писал, что приедет с другом, тоже режиссёром. И что они привезут нам отличного сценариста. К нам едут из Петербурга… Ленинграда, Аллочка! Кто же не ходит нынче в МХТ? А уж если спектакль нам поставят ленинградские режиссёры… Аллочка, представь! Это ведь головокружительный успех! Я тебе говорю, точно Господом мне послано это письмо!
— Не упоминай всуе, — повторила Алла.
— Если тебе так угодно, душа моя, я буду вместо этого каждый раз упоминать дьявола. Но ведь скажи…
Не дав Ивану договорить, в дверь постучали. Постучали так уверенно, что у директора на секунду замерло сердце. «Что там Алла говорила о судебных повестках? Прости меня Господи, словно само время стоит за дверью…» — подумал Иван, но довести мысль до ума Алла ему не дала.
— Войдите! — крикнула она, на мгновенье обернувшись.
Ей было решительно всё равно, кто там стучит. Она отыграла «Вишневый сад», и её уже не пугало ничего — стучать могли хоть из преисподней. А вот от дешевого одеколона, коньяка и речей Ивана голова и правда наливалась свинцом, так что Иванова была только рада, что кто-то наконец-то прервёт эти речи.
Дверь открылась.
На пороге стоял мужчина странного вида: высокий и стройный, лет сорока, он был одет в старомодный костюм и опирался на трость с набалдашником, отдаленно напоминавшим то ли яблоко, то ли человеческий череп. Алла поймала себя на мысли, что в жизни еще не видела таких красивых мужчин (да простит её покойный муж, если слышит с того света) и что красота эта её пугает. Мужчина галантно поклонился и подал голос:
— Вечер добрый. Разрешите представиться, Леонид Юрьевич Циферский. Прошу меня простить за столь поздний визит. Мы только приехали поездом из Петербурга… Ленинграда, прошу прощения. Мои дорогие друзья обустраиваются в гостинице, и я подумал: почему бы не зайти? Рад вас видеть, Иван Иванович. Наслышан.
Иван лишь кивнул, сделав усилие, чтобы закрыть рот.
— А вы, я полагаю, Алла Евгеньевна? Вблизи вы, признаться, намного красивее, чем на сцене.
Алла Евгеньевна, надо отдать ей должное, глаз не опустила. Напротив — она медленно, с достоинством королевы, отложила щетку, поправила кружевное жабо и лишь тогда повернулась к гостю лицом. В гримерной повисла пауза — но на сей раз не театральная, а самая настоящая. Но актриса не могла позволить этой паузе висеть в воздухе, а потому подала голос.
— Благодарю вас, — произнесла она голосом Раневской, только что простившейся с вишневым садом. — Однако, Леонид Юрьевич, на сцене я всё же не для того существую, чтобы зрители разглядывали мои веснушки. Бинокли придумали для других целей, не думаете?
Циферский улыбнулся. Улыбка у него была странная — одними уголками губ, словно он знал про собеседника нечто такое, что сам собеседник узнает только через полчаса, когда будет поздно. До выцветших глаз же эта улыбка, — или, скорее, ухмылка, — не доходила.
— Веснушки? — переспросил он мягко. — Уверяю вас, Алла Евгеньевна, я говорил исключительно о линии носа. Актерский нос, знаете ли, это судьба. У вас — судьба трагической героини. Или, — он сделал паузу, — женщины, которая способна на многое.
Иван Иванович, все еще стоявший с открытым ртом, наконец обрел дар речи. Он вскочил с кресла, едва не уронив шляпу, и засуетился:
— Леонид Юрьевич! Голубчик! Да вы проходите, ради бога! Мы тут с Аллочкой как раз… обсуждали… творческие планы! Садитесь, садитесь, вот сюда, в кресло! Чай? Коньяк? Алла, у нас есть коньяк?
— У тебя во фляжке, — холодно заметила Алла, не сводя глаз с гостя. — Только он, кажется, предназначался для меня.
— Ах да, да! — Иван заметался между тумбочкой, креслом и гостем, напоминая недавнего выпускника «Щуки», который впервые вышел на сцену и забыл текст. — Леонид Юрьевич, вы извините, у нас тут не прибрано, гримерка, знаете ли, не кабинет…
— О, я обожаю гримерки, — перебил его Циферский, проходя в комнату и с интересом оглядываясь по сторонам. Трость он поставил к стене, но как-то так, что набалдашник продолжал смотреть прямо на Аллу, и ей от этого становилось не по себе. — В гримерках пахнет правдой, не находите? Я, признаться, терпеть не могу кабинетов, и не уговаривайте меня. Там одна ложь. В мире так много лжи. А в гримерках — правда. И ваша правда, Алла… Она замечательна.
Сказав это, он опустился в кресло — то самое, где только что восседал Иван Иванович, — и устроился в нем с таким видом, будто сидел здесь всю жизнь. Иван Иванович остался стоять, что придало ситуации некоторую неопределенность: кто здесь директор, а кто гость, понять с первого взгляда было решительно невозможно.
— Итак, — Циферский сложил руки на колене, — вы, вероятно, ждете от меня объяснений? Отчего я явился один, без друзей, да еще и в такой поздний час?
— Признаться, да, — Алла первая вышла из оцепенения. Она облокотилась о туалетный столик и закурила, пуская дым куда-то в сторону люстры. — Мы, знаете ли, люди простые. Привыкли, что гости предупреждают о визите хотя бы за день. А тут — письмо, и сразу — явление в гримерку.
— Явление, — повторил Циферский, смакуя слово, — А вы и правда женщина театра, Алла Евгеньевна. Милая моя, поверьте, я не настолько самонадеян, чтобы являться. Я пришел просить.
— О чем же? — в голосе актрисы мелькнуло любопытство.
Циферский подался вперед. Свет от лампы упал на его лицо, и Алла вдруг заметила, что глаза у гостя, как у древнего старика. Светлые, выцветшие, словно не видящие внешних оболочек, а глядящие сразу в саму суть.
— О том, чтобы вы сыграли в моем спектакле, — тихо сказал он. — В спектакле, который перевернет этот город. И не только город.
— Какой еще спектакль? — вмешался Иван Иванович, наконец решив напомнить о своем существовании. — Леонид Юрьевич, мы же только письмо получили! Вы даже не обсудили условия, не показали договор, не…
— Ах, договор, — Циферский отмахнулся, словно речь шла о мухе. — Иван Иванович, договор — это бумажка. Ее можно подписать завтра, послезавтра, через год. А судьба, она ждать не любит. Вы же театральный человек, вы должны понимать: иногда идея важнее подписи.
Он помолчал, а потом добавил, глядя прямо на Аллу:
— Мой друг, Козловский Демьян Иванович, написал отличную пьесу. Мы ее назвали «Дьявольской комедией». Почти что настоящий «Фауст». Только главная героиня женщина. Вам, Алла, эта роль подходит. Я вас увидел, и сразу это понял. Есть в вас что-то… Светлое. Я вижу, Алла, вы способны любой тьме противостоять. Вы чисты, как Беатриче, милая моя.
У Аллы перехватило дыхание. Она хотела сказать что-то язвительное, но вместо этого спросила:
— И кто же будет играть Мефистофеля?
Циферский улыбнулся своей странной улыбкой.
— Я, — просто ответил он. — Видите ли, Алла Евгеньевна, это моя коронная роль. Я играю ее уже много лет. В разных городах, в разных странах, при разных властях. И знаете, что удивительно? Власти меняются, а роль остается. И всегда находит своего зрителя. Есть в таких задумках что-то… Бессмертное, согласитесь? Ведь зло, оно вечно. И в каждом оно есть. Даже в вас, моя дорогая. Но в вас есть еще и добро, и я вижу это. Сигаретный дым добра скрыть не способен. Ничто не способно. Добра если не видно, значит его, как правило, и нет.
В гримерной стало тихо. Даже тот самый сигаретный дым, казалось, замер в воздухе, не решаясь подняться к потолку.
— Вы хотите, чтобы я играла Маргариту? — спросила Алла шепотом.
— Маргарита… Вы меня не слушаете, Алла. Ведь я сказал вам, это не «Фауст». Это совсем, совсем другое. Но если бы я предложил вам Маргариту, — Циферский сделал паузу, — и если бы вы согласились, то были бы величайшей Маргаритой своего времени. И не только своего.
Он встал, выпрямился, взял трость и направился к двери. На пороге обернулся:
— Завтра, в полдень, я приведу своих друзей. Мы покажем вам наброски, эскизы, текст. Но решение, Алла Евгеньевна, прошу вас, примите сегодня. Ночью. До рассвета. Потому что с рассветом, знаете ли, начинается новый день, а в новом дне старые решения уже не годятся.
Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
Иван Иванович рухнул в кресло, вытер платком лоб и прошептал:
— Алла… ты это видела? Что это было? У меня, наверное, галлюцинации. Мне, наверное, нужно меньше пить. Что же это такое? Господи, Господи, Господи…
Алла молчала. Она смотрела на свое отражение в зеркале, и отражение смотрело на нее — бледное, с расширенными зрачками, с зажатой в пальцах потухшей сигаретой.
— Не знаю, Иван, — наконец выговорила она. — Но если этот человек и вправду приехал ставить эту свою «Дьявольскую комедию»… — она запнулась, сглотнула. — То боюсь, мы уже подписали договор. Только не чернилами.
— А чем же? — глупо спросил директор.
Алла посмотрела на него в зеркало и усмехнулась. Усмешка вышла кривой, незнакомой, словно не она усмехалась, а кто-то другой — тот, кто только что смотрел на нее с порога выцветшими глазами.
— Тем, чем подписывают такие договоры, Иван. Душой.
За окном, где-то далеко, часы на Спасской башне пробили полночь. Пятница тринадцатое кончилась. Началась суббота, четырнадцатое.
Глава вторая,
в которой выясняется, что в Париже нынче странная мода, а компания прибывших решительно не поддается классификации.
Утро субботы, четырнадцатого числа, встретило Аллу Евгеньевну погодой, по правде сказать, мерзкой. С неба падало бог его знает что — то ли снег, то ли град, то ли дождь, а скорее всего, всё это сразу, словно там, наверху, так и не решили, чем им сегодня заняться. Возможно, у них там тоже совещание было, с повесткой дня и поиском ответственных за осадки.
Но москвичам, как известно, не привыкать. Москвичи, как известно, народ терпеливый: они привыкли к очередям, к уплотнениям, к тому, что в трамваях ездят стоя, а по праздникам — ещё и на головах друг у друга. Так что погода — сущий пустяк. Если, конечно, пустяком считать непрерывный поток ледяной воды за шиворот.
Кое-как, чертыхаясь, поправляя пальто и перенося зонт то на одно плечо, то на другое (зонт, надо заметить, вёл себя безобразно: не хотел сидеть ни на одном, а третьего плеча в наличии не было, к сожалению или к счастью — решайте сами), Алла добралась-таки до театра. По привычке крикнула уборщицу тётю Пашу, но никто не ответил. Алла лишь пожала плечами и прошла дальше, подумав мельком: «Влюбилась под старость лет, наверное, и убежала на свидание вместо работы. С кем? Дворником с соседней улицы? Или, может быть, с тем приезжим интендантом, что заходил на прошлой неделе? У тёти Паши, говорят, вкус был всегда отменный, хоть и специфический».
Гримёрная, к её большому удивлению, оказалась заперта. Разве она закрывала её вечером, уходя? Алла напрягла память, но память, как назло, напрягаться не пожелала и услужливо подсунула ей только лицо Циферского, его трость и больше ничего. «Наверное, под впечатлением от вчерашнего визита я закрыла дверь машинально, — решила Алла. — Или это тётя Паша, задумавшись после уборки, с ней такое порою встречается. Словом, совершенно ничего страшного».
Недолго думая, она нащупала в глубоком кармане ключ и провернула его, как всегда, трижды. Замок щёлкнул с такой интонацией, словно говорил: «Ну наконец-то, я уж думал, ты никогда не войдёшь. Я тут уже поседеть успел, хотя я, в общем-то, латунный».
Дверь со скрипом отворилась, и Алла вскрикнула.
На пуфе перед туалетным столиком, чуть сгорбившись, сидела странного вида женщина. Сидела она к Алле спиной, отчего актриса прекрасно видела отчётливо проступающие под бледной кожей незнакомки позвонки и целые созвездия родинок, раскинувшиеся по её телу — там, наверху, видно, работал кто-то неравнодушный к авангарду. Или к астрономии. Волосы у женщины были короткие, с широкой золотой лентой поверх прически, и лента эта сияла так, словно только что убежала с полки ювелирного магазина. Убежала, надо полагать, пока охранник отвлёкся на папиросу.
Платье на ней было странное, словно по недавней заграничной моде: всё прямое, талия убежала куда-то на бёдра (и возвращаться явно не собиралась), а по подолу струилась бахрома, как на шторах в квартире профессора Преображенского. Эта необычная одежда открывала её болезненно-худую спину и руки, под которыми отчётливо проступали косточки — не просто «худоба», а прямо-таки анатомический атлас в натуральную величину, впору работать не в театре, а в кабинете биологии, или, что лучше, в медицинском университете. Или в морге — там такой атлас особенно ценят.
Дама обернулась, и Алла увидела молодое, красивое и… мёртвое лицо. Очень бледное, с большими впалыми глазами и обескровленными губами. Красивое той особой, посмертной красотой, от которой хочется перекреститься, но не получается вспомнить, как это вообще делается. А если и получается, то почему-то левой рукой и не в ту сторону.
— Что же вы кричите, дорогуша? — подала голос незнакомка. Голос у неё оказался низким, грудным, с хрипотцой, и в этом голосе слышалось что-то такое… дореволюционное, что ли. По-дворянски правильное и властное. Таким голосом хорошо говорить: «Извольте убираться вон, сударь!» И чтобы сударь немедленно убрался, даже если он генерал-губернатор.
— Вы… Вы… — от страха Алла словно язык проглотила. — Вы как сюда попали?
— Через дверь, милая моя. Через дверь. А вы думали, через стену? Так это только в вашем Художественном театре бывает, когда декорации падают. Или когда режиссёр-новатор решает, что реализм — это скучно, и ставит «На дне» в вертикальной плоскости. — Женщина усмехнулась. — Позвольте представиться: Савилова Татьяна Николаевна, костюмер из Ленинграда. Безумно счастлива с вами работать. Леонид Юрьевич так много о вас рассказывал! Безумно счастлива с вами работать. Театр у вас хороший, отменный театр. Только пыли много. И мышей. Но мыши, это, знаете, даже хорошо. Я мышей люблю. У них души нет, с ними проще. Не то, что с людьми. И совсем не то, что с крысами. Крысы — это совсем другое, вы же меня понимаете? Я уверена, что понимаете. Мы, люди творческие, всегда друг друга понимаем. Даже если немного нелюди.
Незнакомка улыбнулась, и от этой улыбки у Аллы внутри всё опустилось и похолодело. Опустилось куда-то в район пяток и возвращаться совершенно не собиралось. Видимо, решило там обосноваться надолго, может быть, даже снять квартиру.
Вдруг взгляд Аллы упал на зеркало туалетного столика, перед которым сидела Татьяна. И тут актриса заметила ещё одну странность: незнакомка в нём абсолютно не отражалась. Зеркало добросовестно показывало пуфик, показывало кусочек стены, даже розовую ленту из Аллиных волос, которая лежала на столике рядом, но Татьяны Николаевны в нём не было. Никак. Будто её и не существовало. Будто она была не человеком, а, скажем, привидением, или, что лучше, плодом больного воображения московской актрисы, перебравшей накануне успокоительных капель.
— Татьяна… — Алла сглотнула, чувствуя, что голос её предательски дрожит. — А вы в зеркало… Давно смотрелись?
— А что же я, так плохо выгляжу? — рассмеялась Савилова. Смех у неё оказался тоже странный, холодный, будто колокольчик на кладбище.
— Нет, нет, что вы, выглядите отлично, просто вы… Вы…
— Ах, это. — Татьяна махнула рукой и зачем-то поправила ленту на голове. — Это, деточка, в Париже нынче такая мода — в зеркалах не отражаться. Экономия электричества, знаете ли. Представляете, какие счета за свет приходят, если каждый день в зеркало смотреться? А так — красота: и деньги экономятся, и загадочность появляется. Европа, знаете ли, она вообще любит экономить на всём. На душах, например, экономят — у них там, говорят, даже чистилища нет, сразу или рай, или путёвка в санаторий на берегу Стикса с обратным билетом. Но это, знаете ли, в особо запущенных случаях.
Алла хотела пошутить в ответ что-то на тему того, что в Москве люди всё еще отражаются, хоть денег на электричество и нет, еле концы с концами сводят, а додуматься не могут, такие вот отсталые. Но вместо этого натянуто улыбнулась, лихорадочно соображая, не сошла ли она с ума этой ночью. Ночь, надо сказать, была та ещё: после вчерашнего визита Циферского ей мерещились голоса, лицо покойного мужа и прочая чертовщина. Может быть, это продолжается? Может быть, она просто ещё не проснулась? Или проснулась, но не в ту реальность? Бывает же такое — ляжешь спать в Москве, а проснешься в Казани. Или в сумасшедшем доме. Или в Казани, которая одновременно сумасшедший дом. Москва — она и так сумасшедший дом, а вот Казань — совсем другое дело. Ведь всякое же бывает.
Дверь в гримёрную вновь открылась, и Алла снова едва не перекрестилась от неожиданности. Вошли Иван Иванович, уже знакомый Алле Циферский и ещё двое мужчин.
Первый был среднего роста, не худой и не толстый, человек настолько неопределённого возраста и настолько неопределённой внешности, что Алла, взглянув на него, тут же забыла, как он выглядит. В какой-то момент ей даже показалось, что он вдруг сделался похожим на женщину — то ли на её покойную тётку из Саратова, то ли на классную даму из гимназии, которую Алла видела лишь однажды и очень боялась. Потом он стал похож на дворника, потом на профессора, потом на извозчика, и Алла поняла, что если смотреть на него слишком долго, можно вообще перестать понимать, кто ты сама такая. Он постоянно шевелил пальцами, словно перебирая невидимые чётки, а тонкие губы его подёргивались, будто он пытался что-то сказать, но передумывал в последнюю секунду. Или забывал. Или вспоминал, что говорить-то, собственно, нечего.
Второй же чем-то напомнил Алле козла. Нет, не в обиду будь сказано, но сходство было поразительное: жиденькая седая бородка, тонкий длинный нос с широкими, нервно раздувающимися ноздрями, тонкие, вечно подёргивающиеся губы, вздёрнутые кверху брови и высокие скулы. Глаза у него были глубоко посажены и смотрели откуда-то изнутри, словно сам он находился глубоко в колодце, а наружу высунул только лицо — поинтересоваться, не упадёт ли на него сейчас ведро оттуда, сверху. Или, может быть, не упадёт ли он сам в это ведро. Даже если падать, в сущности, уже некуда. Хотя падать всегда есть куда, даже если кажется, что уже некуда, и человечество, кажется, старается доказать это каждым веком своего существования. Но это опять сентиментальные нюансы, которые волновать нас особенно не должны.
