Если бы в то солнечное, чуть сонное утро вторника какому-нибудь праздному наблюдателю, укрывшемуся в тени чахлых школьных тополей, сказали, что через каких-нибудь полчаса тихая гавань муниципального образования номер сорок семь превратится в арену событий, достойных Гомера, он бы, разумеется, не поверил, лениво зевнул бы, глядя на фасад с выцветшей надписью “Добро пожаловать!”, и продолжил бы ковыряться в носу. И был бы этот наблюдатель глубоко неправ. Ибо история, которая вот-вот грянет, не уступала по накалу страстей ни Троянской войне, ни переселению народов, а в чем-то, пожалуй, и превосходила их.
Началось всё с того, что директор школы, Инна Аркадьевна, дама с фигурой, напоминающей перевёрнутый восклицательный знак, и завуч Семён Петрович, который был обладателем вечно потеющих очков и привычки говорить фразу “я вас услышал” с интонацией “я вас сейчас расстреляю”, стояли на крыльце и нервно поглядывали на часы. За ними, словно два утеса, возвышались охранник Геннадий Олегович, он же дядя Гена, и учитель ОБиЗр Андрей Павлович.
–Значит так, орлы, – директриса поправила прическу, напоминавшую башню из сахарной ваты, – мы с Семёном Петровичем уезжаем на районное совещание, будем там до обеда. Проверка пожарной безопасности перенесена, вы это знаете. Инспектор прибудет ровно в одиннадцать. Вся ответственность на вас. Не подведите.
Семён Петрович промокнул лоб платком и добавил своим скрипучим баритоном:
–Я вас услышал? Вот чтобы и инспектор вас услышал. И увидел. Чтобы всё было по уставу. Тренировка должна быть образцово-показательной. Без фокусов, но с огоньком. В переносном смысле.
Дядя Гена, бывший прапорщик, а ныне хранитель турникета и школьного покоя, вытянулся так, что затрещали швы на одежде. Андрей Павлович, его закадычный друг и в прошлом капитан, а сейчас преподаватель Основы безопасности и защиты Родины, сделал то же самое, машинально поправив несуществующий ремень портупеи. Характеры у обоих были суровые, но с той отеческой хитринкой, за которую их и обожали все дети в школе. Дядя Гена мог гаркнуть на пробегающего мимо турникета пацана так, что стекла дрожали, а потом незаметно сунуть в карман остолбеневшего на миг нарушителя порядка ириску. Андрей Павлович же учил девятиклассников собирать автомат Калашникова с закрытыми глазами, но на каждом уроке рассказывал весёлые истории и несказанно любил каждого своего ученика.
Директор с завучем, не проронив больше ни слова, ушли. Тишина накрыла школьный двор. Где-то вдалеке надрывался звонок на урок. Дядя Гена проводил начальников взглядом, после чего повернулся к другу и произнес фразу, которая сама того не ведая, стала отправной точкой для грядущей эпопеи:
– Ну что, Андрюха, погнали. Ты на улице, на точке сбора, будешь принимать и пересчитывать спасённых. А я в здании.
Андрей Павлович почесал седой висок:
– Ген, а ты уверен? Я всегда в учениях главным был.
– Уверен. Ты лицо официальное, тебе на плацу стоять. Иди, занимай позицию.
Учитель ОБиЗР, человек дисциплинированный, спорить не стал. Он вышел за ворота, на асфальтовую площадку и застыл там с секундомером в одной руке и мегафоном в другой. Фигура его, одинокая и величественная, напоминала памятник.
Тем временем дядя Гена вошёл в вестибюль. В нос ударил запах столовской каши, мела. Он окинул взглядом своё поле боя. Пост у турникета, где на почётном месте лежал журнал учёта посетителей, напоминал командный пункт. Тут же висели планы эвакуации, такие красочные, что в них можно было запутаться, как в лабиринте Минотавра. Дядя Гена знал каждый коридор, каждый закоулок, каждую сломанную петлю на двери подсобки лучше, чем расположение звёзд на небе. Он был здесь стратегом и тактиком. А предстоящая тренировка требовала подготовки.
Ровно в десять сорок пять в его каптёрке, совмещённой с постом охраны, раздался звонок. Звонили из радиорубки. Дядя Гена взял трубку.
– Алло. Аппарат.
– Геннадий. Мы готовы. Один раз нажмём кнопочку?
– Один раз. И чтоб без шуток. Нажми так, чтоб у всей школы душа в пятки ушла, но чтоб аппаратура не сгорела. Ты меня понял?
– Так точно.
Дядя Гена повесил трубку. Он размял шею и приготовился. В этот момент, словно зная, что грядёт нечто, в вестибюль вплыл профессорского вида мужчина в мятом пиджаке, с бородкой, в которой, казалось, жили микробы древности. Это был Аристарх Венедиктович, учитель биологии, известный своим маниакальным стремлением вбить в головы детей всё о беспозвоночных. В руке он нёс банку с чем-то мутным, где плавали, извиваясь, белесые нити. Плоские черви. Планарии. Его любимцы.
–Геннадий Олегович, – кивнул он, даже не замедляя шага. – У меня сейчас восьмой “Б”. Тема – жизнедеятельность плоских червей. Очень важная тема. Очень. Если будет эта ваша учебная тревога , прошу не беспокоить. У нас цикл. Мы не прервёмся.
Дядя Гена хмыкнул:
– Это как повернётся, Аристарх Венедиктович. Тревога – дело святое.
Биолог фыркнул, прижал банку к груди и удалился по коридору, словно горгулья, охраняющая сокровище.
Стрелка часов дрогнула и застыла на одиннадцати. И мир рухнул.
Школьная сирена, существо нервное и надрывное, взвыла с такой силой, что с потолка посыпалась побелка. Звук был подобен рёву раненого кита, скрещённого с тепловозом. Школа, ещё секунду назад дремавшая в такт монотонному голосу математички на втором этаже, взорвалась.
Первыми, как и положено, среагировали младшеклассники. Дверь кабинета второго “А” распахнулась, и в коридор, словно горох из дырявого мешка, посыпались дети. Учительница, молоденькая Антонина Сергеевна, ещё недавно студентка, а ныне обладательница седой пряди, появилась следом, сжимая в одной руке классный журнал, а в другой потерянный кем-то пенал с изображением Человека-паука. Она принялась выстраивать свою орду парами, но дети, почуяв запах свободы и ощутив приступ лёгкой паники, норовили разбежаться в разные стороны.
Дядя Гена, стоя в эпицентре, на перекрёстке двух коридоров, командовал движением. Голос его перекрывал даже сирену:
– Первый этаж, на выход в главные двери! Второй этаж — по левому крылу, через запасной выход у спортзала! Третий — по правому, не смешиваться! Активно, но без паники! Кто побежит, того лично заставлю полы мыть до выпускного!
И ведь слушались. Потому что знали, что дядя Гена слов на ветер не бросает. А мыть полы в этой школе означало драить коридор длиной в полкилометра старой шваброй с ржавой ручкой, что было страшнее любого пожара.
Тем временем на улице Андрей Павлович пребывал в блаженном неведении. Он стоял на плацу, как Ленин на броневике, и смотрел на распахнутые двери школы. Из них уже начали выходить первые классы. Учитель ОБиЗР начал подсчёт:
– Первый “А” на месте! Первый “Б” — на месте! Второй “А” подтягиваемся, Антонина Сергеевна, не размазываем строй! Замечательно, замечательно…
Инспектор пришёл вовремя. Это был упитанный человек с портфелем, обладавший собственной гравитацией: мелкие предметы (особенно монеты) периодически к нему притягивались.
Он засёк секундомер. Больше его ничего не волновало. Он был хронометристом этой драмы, статистом, выведенным за скобки.
А драма в это время закручивалась внутри.
Первая неприятность ждала дядю Гену на втором этаже, в крыле, где обитали старшеклассники. Братья-близнецы Сеня и Веня Свиридовы и их вечный спутник Костик Бублик, существо с вечно жующим ртом и глазами, полными гастрономической тоски, услышав сирену, не побежали к выходу. Их сердца, закалённые в битвах с двойками по физике, бились учащённо, но не от страха. Звук тревоги пробудил в их душах древний, как мир, инстинкт охотников.
– Пацаны, – прошептал Сеня, прижимаясь носом к стеклу двери в столовую, там никого. Все эвакуируются. А пирожки с повидлом уже вытащили из печки, я сам видел на большой перемене.
– Грех, – поддержал Веня, облизнувшись.
– Не просто грех, а преступление против человечности, – подвёл философскую базу Костик, у которого в кармане предательски зашуршала пустая обёртка от конфеты.
И они, пригнувшись, словно партизаны в тылу врага, выбежали из класса и помчались опустевший, ещё тёплый и пахнущий сдобой пищеблок. На огромном противне, накрытом марлей, остывали те самые пирожки. Какие они были румяные, толстощёкие, блестящие сахарной глазурью! Добыча была великолепна. Троица набили карманы, рты и даже, кажется, носки. Жуя и давясь от смеха, они не услышали, как тяжелая, обитая железом дверь столовой с мягким роковым щелчком закрылась. А дверь эта, спроектированная ещё в советские времена, открывалась только снаружи.
Тем временем в другом конце школы, в кабинете биологии, разворачивалась своя трагедия. Сирена выла, топот ног сотрясал перекрытия, за окном учитель физкультуры уже размахивал руками, словно регулировщик на пожаре. Но Аристарх Венедиктович был невозмутим. Он стоял у доски, на которой был нарисован мелом в разрезе планарий с глазками, нервными стволами и глоткой, выдвигающейся, словно язык муравьеда.
– Итак, класс, – вещал он, повышая голос, чтобы перекричать сирену, – мы остановились на том, что пищеварительная система планарий остаётся слепо замкнутой. Ротовое отверстие, оно же анальное. Прошу запомнить, это важно! Это будет на контрольной!
Восьмиклассники, бледные от ужаса (причём часть от пожарной тревоги, а часть от анального отверстия червя), жались к партам.
– Аристарх Венедиктович, – робко подала голос отличница Соня, у которой от страха и омерзения дрожали коленки, – там же тревога… Нам надо выходить…
– Глупости. Тренировка – это фикция. А плоские черви – это вечность. К тому же мы заканчиваем тему. Сейчас я расскажу вам про их удивительную способность к регенерации. Если планарию разрезать на двести семьдесят девять частей, то вырастет двести семьдесят девять червей! Представляете, какой потенциал! Вот пожарная тревога такого не умеет.
И он продолжал, упиваясь собой. Дети переглядывались. Кто-то уже готов был заплакать. В банке на столе планарии извивались, словно радуясь, что они в безопасности.
Где-то в районе раздевалки у спортзала потерялись два второклассника. Петя и Маша, которых недосчиталась в панике их учительница. Дело в том, что Петя, мальчик с воображением, решил, что раз тревога учебная, то можно по дороге забежать в класс и забрать своё главное сокровище – дневник с пятёркой по математике. “Вдруг правда сгорит?” – подумал он и потащил подругу за собой. А на обратном пути они перепутали коридоры и теперь бродили в полутьме пустого цокольного этажа, где пахло сыростью и старыми лыжами. И самое ужасное, у Маши развязался шнурок. Для неё это была трагедия масштаба Атлантиды.
– Завяжи! – шипела она.
– Не могу, у меня бантик не получается! – хныкал Петя
– Да какая разница, тут пожар!
– Мама говорит, что неопрятный внешний вид – это неуважение к обществу.
– Тут общества нет!
В это самое время на третьем этаже, у кабинета химии, раздувал ноздри и размахивал руками единственный в школе отличник-паникёр Елисей Полянский. Это был мальчик, который знал всё, но боялся ещё большего. Он прочёл столько инструкций по пожарной безопасности, что теперь его мозг работал, как взбесившийся процессор. Именно Елисей, вместо того чтобы спокойно выйти, начал свою собственную, никем не санкционированную операцию. Он схватил со стены пожарный рукав и теперь пытался его размотать, чтобы заранее подготовить линию обороны.
– Вы не понимаете! – кричал он пробегающей мимо уборщице тете Клаве. – При горении линолеума выделяется диоксин! Это страшный яд! Мы все умрём, если не перекроем зону!
– Елисей, милок, да нет там никакого дыму, – крестилась тетя Клава.
– Это пока нет! А будет! Инспектор – враг, который хочет нас усыпить бдительность! Без паники, граждане! Я всё контролирую!
Он дёрнул рукав, тот змеёй вырвался из ящика, ударил его по лбу и разлегся на полу, как гигантский удав.
Дядя Гена, тут же получив обрывочные сведения от завхоза тети Нины и от физрука про сложившуюся обстановку, начал действовать. Он не бегал сломя голову, нет. Он перемещался по школе тактическими перебежками, прижимаясь к стенам. Его внутренний компас безошибочно указывал на очаги напряжения.
Первым делом — столовая. Подойдя к двери, он услышал изнутри приглушенное чавканье. Всё было ясно. Добытчики. Он постучал костяшками пальцев по стали.
– Братва, живы?
Чавканье стихло.
– Дядь Ген, мы это… случайно. Нас закрыло.
– Случайно? – голос охранника был ласков, словно шорох наждачной бумаги. – Знаю я ваши случайности. Пирожки хоть вкусные?
– Очень, – предательски ляпнул голос Бублика.
– Вот и славно. Значит, будете теперь дежурить в столовой две недели. Мыть полы, чистить картошку, еду на столы подавать. И за каждый съеденный сейчас пирожок лично с меня спрос, поняли? А пока сидеть тихо. Я за вами вернусь, когда всё закончится. У меня тут операция, а не курорт.
И он не стал их выпускать. Потому что дисциплина прежде всего. А также потому, что в заточении они хотя бы не мешались под ногами. К тому же пирожки, съеденные в атмосфере лёгкого страха, усваиваются быстрее.
Следующей точкой был кабинет биологии. Дядя Гена рванул дверь на себя и предстал перед классом, словно вестник Апокалипсиса. Аристарх Венедиктович как раз рисовал на доске стадию деления яйца бычьего цепня.
– Аристарх Венедиктович, – рявкнул дядя Гена, и в его голосе звякнула невидимая сталь, – от лица руководства и пожарного надзора приказываю вам вывести класс!
– Геннадий Олегович, это невозможно. У нас тема. Жизнедеятельность! – биолог аж подпрыгнул.
– У вас здесь жизнедеятельность, а там, может быть, реальный пожар! Вы что, хотите, чтобы эти дети вышли отсюда с аттестатом в виде надгробия?! А ну, марш!
Класс, не дожидаясь команды учителя, ломанулся к двери. Восьмиклассники выбежали в коридор, сметая всё на своём пути, включая банку с планариями, которая, описав дугу, плюхнулась в аквариум с рыбками, где черви были немедленно съедены, что добавило в экосистему элемент драмы. Аристарх Венедиктович попытался было протестовать, но дядя Гена взял его под локоть железной хваткой и буквально вывел из класса.
– Вы…Вы…Вы мне за планарий ответите! – шипел биолог.
– Там у рыб теперь жизнедеятельность, Аристарх Венедиктович, – парировал дядя Гена. – Круговорот еды в природе. Идите и не позорьтесь.
Следующим на очереди был Елисей. Эпицентр паники и несанкционированной активности. К тому моменту мальчик успел запутаться в пожарном рукаве, как муха в паутине. Он лежал на полу, брыкался и орал, что сейчас произойдёт задымление и необходимо немедленно разбить стекло на окне для доступа кислорода. Стекло он выбрал самое дальнее и дорогое.
– Полянский! Отставить! – гаркнул дядя Гена, появляясь из-за угла.
– Я предотвращаю! – визжал отличник. – Мы все умрём от диоксина!
– Сейчас ты умрёшь от моего ремня, но я добрый, так что будешь жить! – охранник ловко, двумя движениями, распутал парня, поставил его на ноги и встряхнул. — Слушай мою команду. Ты сейчас быстро, но шагом идёшь на выход. Твоя задача — помочь Антонине Сергеевне считать младшеклассников. Скажешь Андрею Павловичу, что ты мой личный адъютант. Всё. Кругом. Марш!
Елисей, у которого паника мгновенно сменилась чувством огромной ответственности, рванул так, что только пятки засверкали. Ещё одна проблема была решена.
Но оставалась самая сложная миссия – потерянные дети. Дядя Гена знал школу как свои пять пальцев. Цокольный этаж. Гардероб. Где ещё могут прятаться двое второклашек с неотягощённым логикой мышлением? Он спустился вниз, туда, где горели тусклые лампы, и эхо шагов звучало зловеще.
– Петя! Маша! Отзовитесь! – позвал он негромко, но в тишине подвала его голос разнёсся далеко.
В ответ только шорох и тихий плач. Плач доносился из угла, за стойкой с лыжными палками. Он подошёл и увидел трогательную картину: Петя сидел на корточках и упорно пытался завязать злосчастный бантик, а Маша, красная от гнева, шипела на него:
– Ты всё неправильно делаешь! Две петли, потом продеваешь!
– Я и делаю две петли! — всхлипывал Петя.
– Это не петли, это узлы!
Дядя Гена присел на корточки. Он не стал кричать. Он достал из кармана две карамельки.
– Ну что, миникласснички, докладываю обстановку: война окончена. Победила дружба и сахар. Кто хочет конфету, пусть строится в колонну по одному и шагом марш на выход. Шнурок завязывать будем на улице, под солнцем. Там и света больше, и кислороду. А ты, Петя, запомни: при пожаре самое главное — спасти жизнь. Бантик – дело наживное. Вот у меня, он наклонился и показал на свой ботинок, простой, военный узел. И ничего, все живы.
Маша, шмыгнув носом, взяла конфету. Петя взял вторую, тут же забыв про дневник, который, кстати, так и остался лежать в классе. Дядя Гена взял их за руки и вывел через запасной выход прямо на спортивную площадку, минуя основной поток.
В этот момент на плацу инспектор, который и не подозревал, что творилось за его спиной, нажал кнопку секундомера. Ровно семь минут двадцать секунд. Отличный результат! Почти норматив. Школа выстроилась в ровные линейки. Учителя пересчитывали детей. Инспектор одобрительно кивнул.
Дядя Гена, усталый, но довольный, присел на скамейку у входа. Его никто не замечал. Как и всегда.
Когда вернулась директриса и узнала, что всё прошло успешно, она даже не поинтересовалась деталями. Инспектор поставил галочку, Андрей Павлович получил устную благодарность за чёткий хронометраж, а Семён Петрович изрёк своё коронное “Я вас услышал”.
И только когда Инна Аркадьевна проходила мимо скамейки, где сидел дядя Гена, остановилась. Она была мудрой женщиной, хотя и с прической, как сахарная вата.
– Геннадий Олегович, – спросила она тихо, – накладки были?
Дядя Гена поднял на неё глаза. В них отразилась вся усталость бойца невидимого фронта.
– Так точно, Инна Аркадьевна. Трое в столовой с пирожками, двое в подвале со шнурком, один с пожарным рукавом, и биолог со своими червями. Ничего серьёзного.
Директриса кивнула.
– Я так и знала. Спасибо.
Она пошла к крыльцу, где уже собрались учителя. Директриса взошла на первую ступеньку и обернулась ко всем. Солнце золотило её силуэт. Она подняла руку, призывая к тишине, и заговорила.
– Уважаемые коллеги! Дорогие дети! Сегодняшняя тренировка показала нам главное, – она сделала паузу, обвела взглядом строй. – Мы живём в такое время, когда готовность к чрезвычайным ситуациям не блажь и не формальность. Это вопрос нашей общей безопасности, нашего будущего. Посмотрите вокруг. Всё прошло чётко, организованно, без паники. Вы все молодцы!
Она перевела дыхание:
– Но я хочу, чтобы вы понимали: каждая такая тренировка, это не просто беготня. Это шанс спасти жизнь. И спасают её часто не те, кто стоит на виду с секундомером, – она бросила быстрый взгляд в сторону дяди Гены, но никто этого не заметил. – Важно, чтобы каждый из вас, где бы он ни находился, помнил простые истины: не паниковать, помогать ближнему, слушать старших. И никогда, слышите, никогда не забывать, что самое важное – это человеческая жизнь. А не плоских червей.
В толпе учителей кто-то хихикнул, а Аристарх Венедиктович побагровел и что-то забормотал про невежество. Но его никто не слушал.
Она спустилась с крыльца и, проходя мимо скамейки, чуть заметно кивнула Геннадию Олеговичу. Он кивнул в ответ. Они поняли друг друга без слов.
Школьный двор наполнился детским смехом и щебетом. Солнце светило всё так же ярко. Где-то вдалеке, за забором, чахлые тополя шелестели листвой, словно перешёптываясь о делах минувших. До следующей тревоги. До следующего Армагеддона, который выиграет он. Боец невидимого, но решающего фронта.
