Часть I. Времена года
Глава 1. Весенний Дон — проснулся ото сна
Лёд тронулся. Сначала по краям, у берегов, появилась тонкая полоска тёмной воды. Потом лёд взламывает на середине. Слышен треск — долгий, протяжный, будто кто-то огромный потягивается после спячки. Льдины плывут, сталкиваются, трутся друг о друга с хрустом и звоном, наползают одна на другую. Река вздувается, темнеет, становится почти чёрной. Она несёт щепки, коряги, прошлогодние листья. Вода вышла из берегов — затопила пойму, залила низкие кусты, подошла к самым хатам. Дон разлился на вёрсты. Стоишь на бугре и смотришь: там, где летом луг, — теперь вода. Пахнет талой землёй и свежестью, весенней водой, мокрым песком. Чайки вернулись — первые вестники. Они кричат, будят берега, носятся над водой, пикируют, хватают что-то из мели. Их много — сотни, тысячи. Белые, шумные, весёлые. С крыши капает с утра до вечера. Скоро Дон успокоится, войдёт в берега. И тогда начнётся новая жизнь: трава пойдёт в рост, рыба начнёт метать икру, степь зазеленеет. А пока — половодье, разлив, шум и сила. Дон показывает, кто он есть.
Глава 2. Летняя степь — жара и покой
В полдень степь замирает. Солнце в зените — прямо над головой. Тени нет нигде, даже под редким кустом терновника не спрятаться. Даже кузнечики притихли — попрятались в траву, сидят тихо. Воздух дрожит над землёй, струится, плывёт. И в этом мареве далёкие бугры и курганы превращаются в синие озёра. Идёшь к ним, спешишь, язык к нёбу присох, — а там сухая глина да колючая трава. Мираж. Степной обман. Спасает только тень под обрывом у реки. Надо спуститься вниз, сесть на песок, прислониться спиной к глинистому яру — влажному, прохладному. Сидишь, смотришь, как облака плывут. А они плывут медленно, важно, будто тоже отдыхают. Где-то в вышине кружит коршун — высматривает суслика. Вода у берега тёплая, парная. Хорошо. Тихо. Жарко. И в этой жаре есть своя красота — суровая, настоящая, без прикрас. Степь не жалеет человека. Но тот, кто вырос здесь, знает: надо просто переждать.
Глава 3. Осенний Дон — золото и тишина
Вода светлеет. Летом была мутной, тёмной — теперь стала прозрачной, как стекло, холодной, чистой. Каждый камешек на дне видно, каждая рыбёшка, каждая ракушка. По утрам туман стоит над рекой — белый, густой, как парное молоко. Он клубится, стелется по пойме, затягивает луга и кусты. До полудня не расходится: ничего не видно в двадцати шагах. Ходишь как в молоке, слышишь только, как утки крякают. А потом солнце поднимается выше, туман тает. Открываются берега, хутор на бугре, церковь. Ветер несёт жёлтый лист с редких ветл — кружит, роняет на воду. И лист плывёт, покачиваясь. Птицы собираются в стаи — скоро улетать. Грачи, скворцы, утки галдят на проводах, обсуждают дорогу. Грустно и светло на душе. Пахнет прелыми листьями и последним теплом, которое уходит медленно. Дон затихает, темнеет рано. Осень — время думать, вспоминать, смотреть на воду и молчать. Хорошая пора.
Глава 4. Зимний Дон — снег и лёд
Река встала. Сначала тонкий ледок по краям — хрупкий, прозрачный. Потом нарастает середина. И вот уже лёд толстый, крепкий, синеватый — можно ходить, можно пешню брать и рыбачить. Мужики выходят на лёд с удочками, сверлят лунки, сидят на ящиках в тулупах. Степь белая, ровная, бескрайняя. До самого горизонта — везде снег. Тишина такая, что слышно, как снежинки падают. Едва слышно, но если стоять и не дышать — слышно. Или как где-то далеко скрипнут полозья саней — раз, другой, и затихли. Вороны на хуторе каркают с утра до вечера — серые, нахохлившиеся. Дым из труб столбом — значит, топят печи. К вечеру небо розовеет, снег синеет. Красиво и строго. Зимний Дон — как старик в белой шубе. Он спит подо льдом, ему снится весна. А мы ждём вместе с ним. Зима долгая, но она кончится.
Часть II. Время суток
Глава 5. Утро на Дону
Выйди до солнца — пока темно и прохладно, пока звёзды не погасли. Воздух свежий, чистый, прозрачный — пьёшь и не можешь напиться. Роса на траве — каждый стебелёк, каждый листик в капельках воды. Они блестят, переливаются. Сапоги сразу мокрые, холодные — но это радость, не досада. Идёшь — трава расступается, шелестит, бьёт по голенищам, а за спиной смыкается. И вдруг — жаворонок запел. Высоко, звонко, чисто. И степь зазвенела его песней, будто струну натянули. А потом солнце встаёт. Сначала краешек — огненный, острый. Потом длинный луч бежит к тебе через всю степь, через тысячи травинок. Упирается в грудь. Тепло. Солнце поднимается — красное, тяжёлое, как арбуз на бахче. Отрывается от земли медленно. И в тот миг, когда отрывается полностью, наступает утро. Настоящее. Со светом, теплом, жаворонками и росой. Хорошо.
Глава 6. Полдень в степи
Солнце в зените — прямо над головой. Твоя тень — под ногами, маленькая, круглая. От солнца не уйти. Тени нет нигде — даже под кустом терновника не скроешься. Трава никнет, вянет на глазах, сворачивает листья, прижимается к земле. Дышать тяжело — воздух густой, горячий, как из печки. Горизонт плывёт, качается, дрожит. И далёкие курганы превращаются в синие озёра. Идёшь к ним — а они уходят. Обман. Мираж. Хорошо лечь в тени под обрывом у реки. Там глина влажная, прохладная. Сидишь, смотришь на Дон — он блестит, сверкает. Дрема берёт. Не надо думать, не надо спешить. Просто сидеть и ждать вечера. И это правильно. Полдень в степи учит терпению.
Глава 7. Вечер у реки
Солнце садится за старые ветлы. Оно уже не жёлтое — красное, багровое, как раскалённый уголёк. Дон становится тёмным, бархатным, почти чёрным. С реки тянет сыростью и прохладой — первый ветерок за весь жаркий день. Долгожданный, ласковый. Лягушки начинают вечернее кваканье — негромкое, сонное, убаюкивающее. Ква-а-а… ква-а-а… через паузу. Где-то в камышах утка крякнула и затихла. Рыба играет на поверхности — круги расходятся. Тепло уходит. Солнце коснулось горизонта, стало плоским, широким, как медный таз. Хорошо сидеть на старых мостках, свесить босые ноги в воду — тёплую, парную — и смотреть, как круги расходятся. Не надо слов. Вечер всё скажет сам. Тишина, Дон, закат. Счастье.
Глава 8. Ночь при звёздах
Темно — руку не видно. Выйдешь на крыльцо, протянешь руку — и нет её. На хуторе огни погасли, только в одном окне тускло светится. На небе — Млечный Путь. От края до края, через всё небо. Белая мутная дорога из миллионов далёких солнц. Звёзды крупные, близкие. Некоторые красноватые, некоторые синие, некоторые белые. Мерцают, подмигивают. Соловей в пойме поёт до полуночи. Выводит, заливается — то тонко, то толсто, с переливами. А потом затихает. И наступает такая тишина, какой днём не бывает. Слышно, как где-то в омуте рыба плеснула. Слышно, как мышь шуршит в сене. Слышно, как сердце стучит. Стоишь и кажется, что ты один во вселенной. Но не страшно. Торжественно. Звёзды — как предки. Они смотрят и молчат.
Часть III. Степь
Глава 9. Ковыль и чабрец
Если ветер — ковыль идёт волнами. Медленно, плавно, переливчато. Волна зарождается далеко, у горизонта, и катится несколько минут. Серебряная, белая, шёлковая. Вся степь переливается на солнце. Когда волна доходит, ковыль бьёт по ногам, щекочет, оставляет на штанах мелкие колючие зёрнышки. И шорох — особенный, степной. Как будто кто-то листает огромную книгу с тонкими страницами. А если сорвать веточку чабреца — он растёт под ногами, низенький, с лиловыми цветочками. Растереть в пальцах. Запах — острый, горький, сильный. Он ударяет в нос, в горло, в голову. Этот запах — донской, настоящий. Идёшь по степи, ветер в лицо, а пахнет чабрецом и ковылём. Остановись. Закрой глаза. Вдохни. Запомни. Через много лет в городе тебе достаточно будет закрыть глаза — и ты снова здесь.
Глава 10. Трава и запахи
Степь — как лоскутное одеяло. Полынь серебристая — горькая, низкая, кустистая. Её скотина не ест, но веники из полыни в бане парят — от всех хворей помогает. Типчак — жёсткий, колючий. Для сена самый лучший. Клевер розовый — медовый, сладкий. Шмели над ним гудят толстые, мохнатые. Мышиный горошек — лиловые цветочки на тонких стебельках. Люцерна — высокая, сочная. Пырей, мятлик, овсяница. Все разные — по цвету, по запаху, по высоте. А вместе — степь. Идёшь — травы кланяются, бьют по сапогам, шелестят. Ляжешь — они тебя укроют, спрячут от солнца. Будешь лежать — муравей по руке полезет, кузнечик на нос прыгнет. А ты не шевелишься. Трава умеет ждать. Она терпеливая, мудрая.
Глава11. Гроза в открытом поле
Сначала душно — нечем дышать. Птицы замолкают, кузнечики затихают. Собаки скулят, прячутся. Потом небо чернеет с запада — чернеет, как сажа. Туча идёт стеной — чёрной, тяжёлой. В ней молнии вспыхивают беззвучно. Потом ветер. Бьёт в лицо, сбивает с ног, рвёт траву, поднимает пыль столбом. Гром — первый удар, резкий, как выстрел. А потом раскаты, долгие, будто кто-то бочку катает. Земля дрожит. А потом — дождь. Стеной. Не видно ничего в трёх шагах. Страшно. И радостно. Потому что ты живой. А через полчаса всё кончается. Туча уходит на восток. Солнце. И степь — новая. Мокрая, блестящая, пахнет озоном и свежестью. Радуга — от края до края.
Глава 12. Миражи и суховеи
В жаркий полдень дальние бугры превращаются в озёра. Синие, с рябью, с отражением облаков. Идёшь к ним, спешишь — язык к нёбу присох, губы трескаются. А озеро уходит. Всё дальше. Обман. Мираж. Старики говорят: в такую жару далеко не ходи — заведёт. А суховей — это ветер с востока. Сухой, горячий, как из печки. Дует день, два, три — без остановки. Степь стонет. Трава сохнет на корню, становится серой, ломкой. Земля трескается — трещины в палец шириной. Пыль тучей, застилает небо, скрипит на зубах. Хлеб на полях гибнет. Суховей — горе для хлебороба. Остаётся только ждать дождя, смотреть на запад, молиться.
Часть IV. Река
Глава 13. Дон-батюшка
Течёт не спеша, важно, с достоинством. Вода тёмная, бархатная, маслянистая. Глядишь с обрыва — сначала видишь себя. Потом облака — они плывут в глубине, как в настоящем небе. И кажется, что мир перевернулся. Дон не торопится. Он старик. Ему тысячи лет. Он видел печенегов и половцев, татар и турок, казаков с шашками. Помнит, как по нему ходили струги с вольницей. Ему спешить некуда. Стоишь на берегу — и сам начинаешь думать медленно. Уходят мелкие мысли, обиды, спешка. Остаётся главное. Дон лечит молчанием. Сядь на берег, свесь ноги, смотри. Вода шепчет — не словами, душой. Посиди час, другой — и уходишь другим человеком.
Глава 14. Заводи и омуты
Где берег крутой, глинистый, обрывистый — там омут. Вода чёрная. Дна не видно даже осенью. Сомы там стоят — тяжёлые, старые, с усами. По ночам плещут — страшно становится. Будто мешок с песком бросили. А заводь — затишек за мысом. Вода не движется, стоит. Тёплая, как парное молоко. Кувшинки белые на воде, листья — как тарелки. Лягушки на них греются. Стрекозы летают — синие, зелёные. Хорошо в заводи. Тихо, безопасно. Можно плавать долго, глядеть в небо. Омут и заводь — как две стороны Дона. Одна страшная, таинственная. Другая — ласковая, материнская.
Глава 15. Плавни и камыши
Камыш выше роста человеческого. Стоит стеной — плотной, зелёной, непроходимой. Заросли на километры вдоль берега. В камышах — своя жизнь. Шуршат, перешёптываются. Утки там прячутся, гнёзда вьют. Лысухи плавают — чёрные, с белой бляхой на лбу. Цапли стоят на одной ноге. Выпь кричит по ночам — глухо, страшно, будто в трубу дудит. Не поймёшь — зверь, птица или нечисть. В темноте жутко. А утром тихо. Камыш качается на ветру. Вода в камышах стоит — зелёная, густая, с ряской. Щука там живёт, крупная, зубастая. Камыши — крепость для птиц и зверей. Человеку там делать нечего.
Глава 16. Песчаные косы
Мелко. Вода по щиколотку, по колено. Песок светлый, чистый, горячий — идёшь босиком, подпрыгиваешь. Река тёплая, ласковая. Можно лечь на песок, раскинуть руки, смотреть в небо. Песок примет, облепит, нагреет. Галька на дне белая, круглая, скользкая от тины. Ходить по ней весело — камешки перекатываются, щекочут ступни. Вода прозрачная — видно каждую рыбёшку. Мальки стайками носятся, блестят серебром. Купаться на косе — удовольствие. Только осторожно: мелко долго, а потом резко — глубина. Дальше — омут. А на косе — рай. Можно с детьми, с удочкой, с кружкой чая из термоса. Хорошо. Свободно. Дон улыбается здесь.
Часть V. Живое
Глава 17. Жаворонок над степью
Не видно его. Высоко — выше ветлы, выше облаков. Крошечная точка в синем небе. А поёт так, что вся степь звенит. Каждая травинка, каждый камешек — всё звенит. Поёт долго, без устали, с утра до вечера. То зальётся трелью — частой, звонкой, переливчатой. То замрёт на секунду. То снова — звонче прежнего. Глядишь в небо, щуришься — и кажется, что сама земля поёт. И воздух поёт. И ты поёшь вместе с ним — без голоса, сердцем. Жаворонок — душа степи. Невидимый, но вездесущий. Он есть — и степь жива. Услышишь его — и на душе светлеет. Печали уходят. Хоть на минуту.
Глава 18. Чибис — птица полевая
Чибис красивый. На длинных ногах, с хохолком на затылке. Оперение зелёное, с металлическим отливом — на солнце переливается. Ходит по мелководью важно, как генерал. Ищет червячков — клювом тык-тык-тык. А если кто к гнезду приблизится — взлетает, крыльями хлопает, кувыркается. И кричит: «Чьи вы? Чьи вы? Чьи вы?» Строго, требовательно. Будто спрашивает у каждого прохожего. Отлетит подальше — замолкнет. Крылья у чибиса широкие, чёрно-белые. Летает невысоко, над водой. А когда их стая — десять, двадцать, пятьдесят — то шумно, весело. Степь без чибиса — как изба без хозяина. Пусто.
Глава 19. Рыба в Дону
Рыбы в Дону много. Плотва — серебряная, стайная. У берега, на мелководье. Лещ — плоский, широкий, тяжёлый. Любит глубину. Судак — пятнистый, хищный, с острыми зубами. Глаза большие, светятся в темноте. Щука — зелёная, пятнистая, с длинным носом. Стоит в траве, ждёт. Бросается молниеносно. Сом — в омутах. Тяжёлый, старый, с усами. Вечером плеснёт хвостом — будто камень бросили. Краснопёрка у берега играет — маленькая, быстрая. Окунь полосатый — боевой, хватает жадно. А есть ещё чехонь, жерех, голавль, сазан. Хорошо на зорьке с удочкой посидеть. Поплавок стоит, чуть качается. Смотришь — и ни о чём не думаешь. А он раз — нырнул. Рыба — не главное. Главное — тишина и поплавок на воде.
Глава 20. Суслик в степи
Суслик забавный. Встаёт на задние лапки столбиком, передние на животике сложил. Смотрит по сторонам, вертит головой. И свистит. Тоненько, тревожно, на всю округу. И — раз! — прячется в норку. Только хвостик мелькнул. Сидит, ждёт. Через минуту снова вылезает. Снова смотрит. Свистит. Сусликов много. Норки — всюду: на буграх, в низинах, вдоль дорог. Живут колониями. Главный враг — коршун. Кружит в небе — суслики прячутся все разом. А хищник улетел — вылезают. Суслик — сторож степной. Первый видит опасность. Если свистят — значит, чужой идёт. Степь без сусликов была бы слишком тихой.
Часть VI. Растения
Глава 21. Полынь — горечь донская
Полынь — главная трава в степи. Серебристая, низкая, кустистая. Растёт везде — на буграх, в балках, вдоль дорог. Листочки резные, мягкие, бархатные. Горькая — на язык не бери. Сожмёшься весь, во рту горечь долго. Но запах — степной, настоящий. Идёшь по степи, ветер в лицо — пахнет полынью. Этот запах — на всю жизнь. Горький, как память. Без полыни Дон не Дон. Её скотина не ест — горько. А веники из полыни в бане парят — от хворей помогает. Стоит куст у дороги, серебрится, пылью покрылся. Ветер дунет — запах пойдёт на версту. Закрой глаза — и ты в степи. Полынь — как ключ, открывающий донскую землю.
Глава 22. Донские травы
Разные травы в степи. Типчак — жёсткий, колючий. Для сена лучший, коровы любят. Клевер розовый — медовый, сладкий. Шмели над ним гудят, мохнатые, тяжёлые. Мышиный горошек — лиловые цветочки на тонких стебельках. Люцерна — высокая, сочная. Пырей ползучий, мятлик, овсяница, тимофеевка. Все разные — по цвету, по запаху, по времени цветения. Вместе — степь. Идёшь — травы кланяются, бьют по сапогам, шелестят. Ляжешь — они спрячут от солнца. Будешь лежать — муравей по руке полезет, кузнечик на нос прыгнет. А ты не шевелишься. Трава умеет ждать. Она терпеливая. Тысячи лет ждёт. И дождётся.
Глава 23. Белая акация
Цветёт в мае, когда уже тепло. Всё дерево в белых гроздьях — тяжёлых, душистых. Запах сладкий, густой, медовый. Голова кружится за двадцать шагов. Ветки гнутся от цветов, почти до земли. Пчёлы гудят — деловито, сыто. Знают: акация — лучший взяток. Самый вкусный мёд. Под деревом прохладно — листья ажурные, свет просеивают пятнами. Стоишь под акацией, дышишь. Не надышишься. А через неделю цветы опадают — кружатся белыми лепестками, как снег в мае. Ложатся на землю, на траву, на дорогу. Бело-бело. И пахнет всё вокруг — сладко-сладко. Жалко, что цветёт недолго. Но каждый год — как подарок.
Глава 24. Вербы у воды
Вербы стоят над Доном, по берегам. Старые, корявые, с дуплами. Стволы в морщинах — как лицо у деда. Ветки длинные, в воду смотрятся — будто косу расчёсывают. Весной вербы просыпаются первыми. На ветках — пушистые жёлтые барашки. Тронешь пальцем — мягкие, тёплые, как цыплята. Кто не знает — думает, что цветы. А это почки. Летом вербы зелёные, густые. Шумят на ветру — тихо, ласково, шёпотом. У воды они всегда сырые — корни в реку уходят, влагу тянут. Упадёшь на такую вербу — мягко примет. Не то что дуб. Спасает от жары, от дождя укрывает. Верба — добрая. Ей можно доверять.
Часть VII. Небо
Глава 25. Донское небо
Высокое, глубокое, бездонное. Летом — синее, густо-синее, до черноты в зените. Смотришь вверх — дух захватывает. Кажется, что падаешь в небо, а не стоишь на земле. Осенью — бледное, прозрачное, выцветшее. С белыми разводами, как старый ситец. Видно далеко-далеко, до самого края. Зимой — низкое, серое, придавленное снегами. Тяжело ему зимой. Но всё равно — огромное. Куда ни глянь — везде небо. Над степью, над Доном, над хутором, над дорогой. Небо — как дом. Только без крыши. И это хорошо. Потому что крыша не нужна, когда небо — своё.
Глава 26. Звёзды и Млечный Путь
Ночью звёзд так много, что чёрного неба почти не видно. Одни звёзды. Крупные, мелкие, красноватые, белые, голубоватые. Мерцают, подмигивают, переливаются. Млечный Путь — как дорога через всё небо. С юга на север. Белая, мутная полоса из миллионов далёких солнц. Глядишь на него и думаешь: как мы малы. Пылинки. Песчинки. А звёзды горят — были до нас, будут после. И это не страшно. Спокойно. Все мы под одним небом. На одном Дону. Вечером, когда темнеет, хорошо выйти на крыльцо, поднять голову и просто смотреть. Полчаса, час. Звёзды лечат.
Глава 27. Облака
Бегут с запада на восток. Всегда с запада — ветер степной гонит. То тяжёлые, белые, кучевые — как горы, как дворцы, как корабли. Плывут медленно, важно. То тонкие, перистые — как перья, как волосы, как паутина. Высоко им — холодно там. А перед дождём — низкие, серые, лохматые, рваные. Солнце сквозь них не пробивается — темно. И степь темнеет, затихает, ждёт. Облака — как новости с запада. Хорошие и плохие. Облака — как лица. Каждое своё. Смотришь на них и придумываешь, на что похожи. То на верблюда, то на лодку, то на деда с бородой. Облака — игрушка для глаз.
Глава 28. Закаты
Красные, малиновые, золотые, фиолетовые, багровые. Вся степь горит. Каждый стебелёк, каждый бугорок — в огне. Дон красный, как кровь — будто не вода, а расплавленный металл. Облака красные. Лицо красное. Руки красные. Стоишь — будто в печи, будто в сердце огромного костра. А потом — быстро темнеет. Багровое небо становится лиловым, потом синим, потом тёмно-синим, потом чёрным. И зажигаются звёзды. И ты долго смотришь туда, где только что было солнце. Донской закат — как прощание. Каждый вечер — как последний. Поэтому красивый.
Часть VIII. Времена жизни
Глава 29. Степь в мае — цветение
Зелёная, молодая, сочная. Травы по пояс, а в низинах — по грудь. Всё цветёт. Тюльпаны дикие — алые, как капли крови. Жёлтый дрок. Белая кашка-клевер. Синий цикорий вдоль дорог. Пахнет мёдом и свежестью, молодостью и счастьем. В мае степь — как девушка на выданье. Нарядная, красивая, весёлая. Пчёлы гудят, шмели толстые, мохнатые — еле летят, тяжёлые. Бабочки — жёлтые, белые, пёстрые — с цветка на цветок. Жаворонки поют так, что не переслушать. В мае надо ходить по степи много. Смотреть, нюхать, запоминать. Потому что май короткий. Не успеешь оглянуться — уже июнь, жара. Майская степь — подарок перед долгим летом.
Глава 30. Июль — сенокос
Травы скошены. Ровные полосы, бурые, с серебристым отливом. Стоят копны — тёмные, круглые, как спящие звери. Наломать с собой пук сена — пахнет сладко, густо, на всю избу. Этот запах — медовый, травяной, цветочный, земляной — держится до весны. В поле — мужики кричат, лошади фыркают, грабли стучат, телеги скрипят. Работа от зари до зари. Потом отдых — у копны, с краюхой чёрного хлеба и холодным квасом. Хорошо. Усталость приятная. Степь в июле — работница. Усталая, довольная, пахнущая потом и счастьем. Ляжешь на сено — в небо смотришь. Облака плывут. И тебе хорошо.
Глава 31. Август — бабье лето
Тепло, но уже не жарко. Солнце светит ласково, не жжёт. Паутина летает в воздухе — серебряная, тонкая, липнет к лицу. Её много — бабье лето ткало всю ночь. Тишина. Кузнечики не стрекочут. Степь готовится к осени. Трава пожухла, пожелтела. Ковыль облетел — стоят голые стебли, жёсткие, как проволока. В полях хлеб убран — только стерня торчит, короткая, колючая. Грустно и светло. Понимаешь — лето кончилось. Но не больно. Как после долгого разговора с хорошим человеком. Спокойно. Бабье лето — последняя ласка.
Глава 32. Зимняя тишина
Снег лежит ровно, бело, пушисто, до горизонта. Ни ямки, ни бугорка — всё сгладила метель. Дон подо льдом — не видно реки, только белое поле. Тишина. Ни звука. Ни ветра, ни скрипа, ни шороха. Ватная тишина. Только дым из труб столбами — значит, люди живы, печи топят. Вороны изредка пролетят — каркнут хрипло и дальше. Стоишь на крыльце, кутаешься в тулуп, дышишь паром. И кажется — время остановилось. Так было всегда — и так будет вечно. Снег, тишина, дым. Донская зима долгая. Но она знает: за зимой придёт весна. Ждём.
