Часть первая
Д а благословит меня Господь, на сей тяжёлый труд, и не пошлёт на меня гнев и проклятие своё. Я, Микеле да Пьяцца, монах ордена Святого Франциска, чья плоть ещё не тронута гниением, но душа моя уже давно черна от увиденного. В 1348 от Рождества Христова, когда Сицилия обезлюдела до половины и превратилась в кладбище, я решил записать то, чему я был свидетелем, чтобы потомки знали: нельзя гневить Бога, ибо он покарает в двойне и сотрёт людской род с лица земли, но не великим потопом, а болезнью смертельною. И Ноев ковчег не спасёт нас от Его проклятия.
В начале октября года 1347 от Рождества Христова двенадцать
генуэзских галер вошли в порт Мессины. Кости их несли столь заразную болезнь, что всякий, кто говорил с ними, был поражен смертельным недугом, коего никак не мог избежать. Когда жители Мессины поняли, что эта внезапная смерть пришла с генуэзских кораблей, они в большой спешке приказали им покинуть порт и город. Но болезнь осталась и вызвала ужасающую вспышку смертности.
Но Господь милостив даже в гневе своём. Ибо среди проклятых Богом
моряков был один, родом из Генуи. Звали его Кристофоро Гримальди. Он оставил жену свою и сына своего. И когда корабли выгнали из Мессины, он уже был мёртв — или умирал. И тело его, скорее всего, было сброшено в море, как сбрасывали всех, чьи жизни забрал Господь на борту.
О судьбе семьи той было дано узнать мне куда позже. Жена
Кристофоро умерла через два месяца, когда смертельная болезнь, посланная Богом, проникла в Геную. Город настигла смерть. А мальчик пропал. Слухи дошли до меня, что его видели на невольничьем рынке Аквитании, во Франции. Он выжил. И если Господь заложил в уста говорящих людей об этой семье истину. Молю Всевышнего Бога, чтобы Он хранил его, и не наслал на него кару Свою, ибо мало кому довелось пройти этот ад и остаться человеком, соблюдая Законы Божьи.
О нём я слагаю историю.
***
1355 год. Ноябрь. Нарбонна. Генуэзский работорговец, Джованни дель
Сассо, отличавшийся непомерной жестокостью вёз полуживой товар свой в Бордо, крупный порт, чтобы продать его.
Но горел тот город. Пожар пылал, и воздух был спёрт
запахом смерти и гари. Это место было брошено Богом.
Разорение Нарбонны Эдуардом Вудостокским, молодым правителем
Аквитании, прозванным Чёрным принцем по цвету доспехов, шло своим чередом. Правитель был щедр до расточительности к приближённым людям, но с личной дружиной не расплачивался.
Только грабёж был его спасением.
Английский разъезд — солдаты Чёрного принца зачищали местность:
— Сэр, смотрите! Караван с живым товаром. — бросил пехотинец
Чёрному принцу. — В тяжёлое время войны солдаты нам не помешают.
— Забирайте рабов. — с равнодушием отдал приказ Эдуард
Вудостокский верхом на скакуне, в чёрных доспехах. — Если повезёт — выживут и будут сражаться за Англию. Если нет — не велика потеря. Они всего лишь мои инструменты для победы над Иоанном Вторым.
Повозка остановилась и из отдельного, богато украшенного фургона
вышел Джованни дель Сассо и упал в ноги, моля Эдуарда о том, чтобы солдаты не забирали его рабов:
— Messé, prego-vu, restitoé-me a mé merchandîa! Per amor de Dê, restitoé-
ra! Ve sconzûo!
Солдат, знавший итальянскую речь, перевёл:
Итальянец. Видно из Генуи… Сэр, он просит вас о том, чтобы
вы отдали его живой товар.
Чёрный принц с пренебрежением отнёсся к рабам, ему было всё равно,
будут ли они в его личной армии или же нет. Он лишь приказал, чтобы один, любой его раб, вышел к нему и решил свою судьбу и судьбу других невольников.
Солдаты вывели к Эдуарду и Джованни молодого мужчину двадцати
одного года, сына моряка, погибшего от чумы, Алессандро Гримальди.
Он молчал, не издавая ни единого звука, но лицо его говорило громче
всяких слов. Оно было изуродовано плетью торговца. Левый глаз его был слеп. От раба веяло леденящим душу холодом. И его глаза. Они были безумны, от того, что им пришлось повидать за эти восемь лет, они были пусты, безжизненны и… молчаливы. Очи, как и его уста, скрывали трагедию. Только шрамы дико кричали об этом.
Чёрный принц бросил меч на землю перед Алессандро:
— Хочешь жить — заслужи. Убей его.
Меч принца был не похож на тяжёлые, рубящие клинки, которые
Алессандро видел в детстве. Это был узкий, длинный с хищным остриём, что был создан не рубить, а протыкать. Находить щели в доспехах, бить туда, где сталь была тоньше всего.
Невольник поднял его.
— Реши свою судьбу прямо сейчас. — велел ему Эдуард
Вудостокский.
Джованни дель Сассо был словно прикован к земле. Рабовладелец не
мог сдвинуться с места. Его уже овладел страх. Он боялся Алессандро. Он боялся того, кого сам породил плетью и болью. Он, словно отец, вырастил Антихриста, что скоро проявит свой гнев и ярость. А чума, как мать его, утешила его, сказав, что дар отца в виде злобы, необходимо таить в себе. Но рабовладелец чувствовал всей своей грешной душой — он откроет внутренние врата в ад, перешагнёт порог собственного молчания. И тогда произойдёт апокалипсис, описанный апостолом Иоанном. Джованни думал, что он останавливал пришествие Антихриста своей плетью и Алессандро был не страшен ему, пока в его руках есть бич.
— Ti me ferivi co-o scuggio. Mi te ferisco co-a spâ, ma â mæa puniçión gh’è
a força de Dê.
Рабовладелец пятился назад и упёрся в Чёрного принца. Он
оклеветал Алессандро, словно это спасёт его от неминуемой гибели:
— Anticristo! Comme ti t’arecchi a dî questo!?
Господин перед рабом стоял на коленях. Гримальди упёрся ногой в
плечо торговцу. Он сжал рукоять меча. Генуэзский говор, словно холодная сталь, на котором он не говорил восемь лет, сам сорвался с губ.
— Vegnûo l’è o tempo da puniçión divinn-a.
Гримальди проткнул мечом своего господина в самое сердце. Тот
схватился за раба своего, хотел оскорбить его вновь, но не успев это сделать, обмяк и упал перед товаром своим, испачкав Алессандро кровью.
«Антихрист» оставался равнодушным. Он вытер об себя запачканный
кровью меч Эдуарда Вудостокского и вернул его со словами на плохом английском: «Мы вступаем в армию Англии».
***
Войско короля Аквитании шло на северо-запад к Бордо. Порт встретил
их запахом вина и дыма. А армия входила в город через восточные ворота. На красных, морщинистых лицах солдат выступала ехидная улыбка, от грабежа и разбоя, что они устроили в Каркассоне, а затем Нарбонне, ведь они вернулись с большой добычей. Горожане лишь искоса поглядывали на воинов и расходились кто куда от оборванных, но увешанных золотом солдат. Кто-то нёс на плече свёрток парчи, кто-то волочил за собой осла, гружённого серебряной посудой. Алессандро плёлся в самом конце обоза, и никто не обращал на него внимания. Он был свободен. Он вошёл в этот порт не рабом, а уже солдатом Чёрного принца как и остальные рабы Джованни дель Сассо. От понимания этой вещи, голова его кружилась сильнее, чем от звериного голода. Впервые за восемь лет он не знал, что его ждёт впереди. И неизвестность била по его рассудку сильнее, чем плеть по его телу.
Наступил вечер. Армия остановилась на ночлег у небольшого водоёма.
Полотняный город солдаты воздвигнули за час. Рыцари ставили шатры в центре — алые, синие с гербами Англии. Слуги суетились: разводили костры, тащили охапки сена для лошадей, и несли оружие к поближе к своим господинам. Дальше, на склоне, расположились лучники — никаких шатров, только навесы из плащей и палок.
Пахло дымом конским потом и похлёбкой. Этот запах обволакивал
весь солдатский город.
Алессандро присел у крайнего костра. И стал наблюдать за войском
Чёрного принца: кто-то уже пил вино и громко спорил, кто-то, точа нож, косился на бывшего раба. Никто не прогнал его. Никто не спросил имени. Здесь каждый был сам за себя — но все вместе были против остального мира.
Новобранцу оставалось лишь смотреть на ярко пылающий костёр,
чьё тепло растекалось по округе, а дым уходил вдаль к тёмным тучам. Он прислушивался к англоязычной речи солдат и мог разобрать лишь несколько слов и не более того.
Слуга храброго рыцаря Джеймса Одли, сэр Генри, знающий
итальянский, пришёл за Алессандро. Он тронул бывшего раба за плечо. Новобранец обернулся и оглянул его: Слуга Джеймса Одли был одет просто: короткая туника до колена, с красным крестом на груди и на спине. Прочные башмаки. Чулки и плащ выполнены из грубой дешёвой шерсти.
— Messer Giacomo d’Audley vuole vederti. Ha sentito di quello che hai
fatto al mercante. Prendi le tue cose e vieni con me.
Алессандро не сразу понял. Это было слишком быстро просто,
слишком и по-новому. То, что он слышал в рабстве, до сих пор кружило в его голове. Так, что новые, грубые речи в армии казались ему почтительными. А когда Алессандро осознал слова слуги — посмотрел на свои руки — они помнили тяжесть меча, а кровь работорговца, засохла на них и на его лохмотьях.
— А вещи? — спросил он по-английски, с трудом подбирая слова.
Генри усмехнулся, кивнув на тряпьё:
Оставь. У сэра Джеймса найдётся одежда получше.
Они пробирались в центр лагеря, где собрались все верные рыцари
королю Аквитании. Большие богато украшенные шатры с гербами Англии, мелькали всё чаще — то был центр полотняного города. Показался темно-синий шатёр Одли. Помимо герба Англии, на нём красовалась собственная геральдика: Белое поле, в которое вписаны три красных лилии, окружённые алой каймой. Неброско, но богато. Такой герб Алессандро видел в детстве на щитах знати, но с другими цветами.
В шатре, их встретил сам сеньор Джеймс. Этот человек сразу
привлёк Алессандро своей непоколебимостью, словно он победил смерть в честной схватке. Его могучесть была видна издалека. Одли было под сорок. Лицо обветренное, с глубокими морщинами у глаз. Глубокий шрам, оставленный на поле боя, перечеркнул его скулу. Светлые глаза смотрели спокойно и внимательно, без надменности, которую Алессандро привык наблюдать у знати. Русые волосы с проседью на висках падали на воротник добротного дублета. А на шее виднелся серебряный обруч — знак Ордена Подвязки. Сэр Джеймс Одли не притворялся господином, не играл в него. Он просто был им.
Он подходил к Алессандро, его походка была уверенной, чуть
развалистой, от верховой езды.
— Что торговца ты убил, — то было правильно и храбро. —
констатировал сэр Джеймс, не повышая тона.
Алессандро молчал. Он осматривал сеньора, леденящим
взглядом, словно заковывал смотрящего в холодную сталь. А храбрый рыцарь смотрел на него, на его глубокие шрамы и слепое око. Сэру Джеймсу показалось, что в бывшем рабе есть что-то, что невозможно увидеть лишь присмотревшись. Рано или поздно действия раскроют его суть. Дела правдивее слов — и это сэр Джеймс хорошо понимал.
— Он заслужил… — не спеша проговорил Алессандро.
Знатный рыцарь усмехнулся.
— Многие заслуживают. Однако не каждый, кто берёт в руки меч,
решается ударить. А ты ударил. Ты не слаб.
Секунды молчания, словно резвые кони, пронеслись между ними.
Но рыцарь Одли прервал их.
— Генри выдаст тебе одежду и найдёт место. Будешь
при лошадях. Не сдохнешь за зиму — может, выйдет из тебя толк.
Сеньор уже уходил, но на пороге обернулся:
— Как звать тебя, новобранец?
— Алессандро. Алессандро Гримальди.
Рыцарь кивнул и вышел.
Похолодало. Начался январь. Армия Чёрного принца приступила к
подготовке к сражению с Францией. Казалось, этой войне не будет конца — она началась в 1337 году от Рождества Христова и продолжалась по сей день. С передышками, словно война — рыцарь, которого после тяжких боёв, берёт усталость.
Алессандро, приставленный к обозу, быстро учился. Его перевели в
конюшню при штабе. Сэр Генри заметил успехи Алессандро в освоении дел валета. Генри поделился своими наблюдениями с сеньором Одли, с просьбой дать Алессандро старый меч, для начала обучения выживания на поле боя.
Гримальди чистил конюшню, когда Генри бросил ему меч, со
словами: «Вечером и ночью, когда лошади будут спать — учись жить».
Теперь Алессандро был не просто валетом, а оруженосцем. Он учился
выживать там, где его смерть нужна врагу. Тренировался при свете угасающих закатных лучей. А его учителем был более опытный солдат — Ральф Бошан.
— Стойку держать научись, чудак! И силы добавляй.
Иначе сдохнешь при первом же ударе француза. И что в тебе нашёл сэр Одли? — с пренебрежением рявкал рядовой.
Алессандро гневно посмотрел на него. Ярость запылала в его глазах.
Хоть с сэром Джеймсом Алессандро был знаком не так давно, в нём он увидел милость, чего не наблюдал в сэре Ральфе. В бывшем рабе таился зверь и имя ему справедливость. И все действия его были направлены на утоление голода честного животного.
Не стерпев, Гримальди атаковал Ральфа Бошана.
— На кого ты свой меч поднял? Щенок! — воскликнул учитель,
отразив выпад Алессандро с такой силы, что новобранец не устоял. — Ещё раз провернёшь такое — умрёшь от моего клинка, безбожник! Одли рассказывал, что ты прошёл ад рабства. Думаешь, в армии тебя ждёт свобода? Нет. Отныне ты раб войны. И не смотри с такой яростью. Все мы здесь рабы войн, побед и поражений. Если у невольника задача повиноваться хозяину. То у нас — победить врага и выжить.
К ночи обучение закончили. Генри позвал ученика и учителя на
трапезу в шатёр к Джеймсу Одли. Ральф ворвался в палату к рыцарю, как вождь, без которого трапеза не состоится. Алессандро не захотел входить туда. И тогда Генри приставил его подавать вино. Тем не менее, этот пир ему казался чуждым. Даже этот ласковый огонь от свечей и танцующие тени, на которые он изредка поглядывал, были ему не милы. Что-то душило, словно удав, закручивая его в кольца.
Он не стал есть. Гримальди не мог привыкнуть к пайку. Уже
второй день он был голоден, но на пищу не смотрел. Алессандро смотрел на порядок. Дегустатор, низко поклонившись, испробовал вино из кубка Одли. А тем временем мясник, словно палач, отделял куски жареного павлина. Этот запах вина и мяса постепенно расползался по всему шатру. Сэр Одли, сидел в центре. Он смотрел на своих верных союзников, что сидели у него по правую руку, разговаривая с одним из них — сэром Джоном Чендосом. А на тех, кто сидел по левую редко был обращён его взор. Там же и сидел Ральф Бошан. Он давился хлебом, просил Генри подлить в чашу ещё вина и тот подливал.
Никто не обращал внимание на Алессандро. Пока сэр Ральф, для
привлечения к себе внимания, не начал говорить о его «бестолковости». Мол, дерзит, а так ни на что не способен. Гримальди же, поняв, что говорят про него не громко, но твёрдо ответил на родном генуэзском: «Quâ mâstro, tâ scolaro». Генри перевёл: «Каков учитель, таков и ученик». На это взбешённый Ральф Бошан ударил кулаком по столу, встав изо стола. Он был готов ещё раз посрамить Алессандро. Но сэр Одли предотвратил это одной несгибаемой фразой: «Если так горяч, тогда пусть докажет это в бою. Скоро ему представится случай».
Сэр Ральф не мог ответить сэру Джеймсу неповиновением. Он был ему
как отец, поэтому, побледнев, поклонился и сел вновь за стол.
***
Весна. Природа дышит, тепло греет застывшую землю. Она снова
цветёт. Она снова жива. И в это прекрасное утро, когда Алессандро чистил лошадей, Генри доложил: «Чендос и Одли выступают через час. На запад, к Обиньи. Ты выдвигаешься с ними».
Гримальди собирался ни о чём не думая: проверил мечи, накинул на
лошадей тёплые попоны и взял кожаные куртки.
Однако пение птиц Алессандро воспринимал уже иначе, заставляя
думать его о войне, теперь он слушал эти прекрасные звуки не так, как до вести Генри, а по-настоящему: сейчас он слышит чудесное щебетание, а на войне, на этом рейде к Обиньи он этого не услышит. Он будет слышать лязги мечей, предсмертные вопли. Он будет слышать ужас. И зная это, он пытался уловить каждую песнь соловья и иных поющих.
Отряд состоял из человек двадцати: Одли с четырьмя своими
оруженосцами, в число которых входил Алессандро, Чендос с
несколькими рыцарями и горсткой лучников.
По пути к городу оруженосец Одли внимательно наблюдал за Джоном
Чендосом, изучая его, как ребёнок познающий своё окружение. Тот ехал молча, время от времени оглядывая дорогу, высматривая дымы от костров. Сэр Чендос безмолвно переглядывался с Одли. Но в этой тишине они будто бы перебрасывались приказами.
Пепелище — это всё, что осталось от хутора, сожженный французами,
который проходили отряды сэров Чендоса и Одли. Запах обитал здесь до сих пор, въевшись в брошенные вещи.
Обиньи показался за поворотом. Стены города были невысокие, зато
крепкие. От предместий поднимался чёрный дым — французы жгли свои же дома, чтобы англичанам негде было укрыться.
Джон Чендос остановил отряд, подолгу смотря на укрепления, он
жестом велит лучникам занять позиции за кустарником.
А Джеймс Одли обратился к своим, так спокойно, словно речь идёт не
о жизни и смерти: «Мы зайдём слева, через овраг. Не шуметь».
Алессандро спускался вместе с Одли. Овраг был влажным, скользким,
ноги растапливали грязь и скользили по ней. Лошади ржали, словно
не в себя, им было тяжелее всего. Гримальди успокаивал их как мог.
Наконец они выбираются из жуткого оврага. И до их слуха доносится
свист стрел и крики. Лучники под командованием Чендоса начали атаковать
врагов.
Французы выбегают из ворот города Обиньи и в суматохе
сталкиваются с Одли. Они растерялись, но времени стоять и не обороняться, не было. Произошла короткая бойня, где смешалось всё, что есть ужасного и
отвратительного во вражде: звон мечей, хрип, чей-то вскрик и запах крови.
Алессандро почти не участвовал. Он держал лошадь Одли и смотрел
как рыцарь храбро прорубается сквозь массу врагов. Но в какой-то момент раненый, уставший французский солдат замахивается на оруженосца, и Алессандро поражает его — скорее инстинктивно, чем осознано. Его туша упала перед конём Одли она всхрипнула, испугалась, Гримальди тут же её успокоил, хотя самого его пробирала дрожь.
Французы не защитили город — отступили. Город был открыт. Часть
отряда зашла внутрь разграбить Обиньи и поджечь его.
Тем временем, Гримальди помогал перевязывать раненого лучника.
Дрожь его всё никак не могла отпустить, но он старался это скрыть, скрыть то, что ему страшно, хотя сам пережил многое.
К нему подошёл Одли. На его лице красовалось алое пятно врага, — а
глаза смеются. Он хлопнул оруженосца по плечу: «Ничего первый раз всегда страшно. Ты не окаменел — это хорошо. Значит, жив».
Город горел ярким пламенем. Джон Чендос наблюдал за пожаром со
стороны, с пригорка. Казалось бы, что с французской армией покончено. Но эти мысли опроверг рыцарь, узнавший от пленного о том, что король Иоанн собирает войско. И эта война ещё не закончена.
К вечеру отряды двинулись назад. Дым от сожженной Обиньи долго
был виден на горизонте.
Алессандро молчал. Его переполняли странные чувства. Страх,
усталость, гордость и опустошение. И это всё его тяготило, поэтому он желал лишь одного — дожить до завтра.
Отряды встретили с расспросами о грядущем. Все отвечали лишь одно
— надо готовится к серьёзной бойне.
Только к ночи Гримальди отвёл лошадей в конюшню, почистил их. И сел у костра, всматриваясь в огонь. Он знал: скоро он сам сгорит в пламени войны. Осталось совсем немного — остались месяцы.
И в начале августа, когда дороги подсохли, а кони набрались сил,
Эдуард Вудостокский отдал приказ о наступлении на север — к Пуатье. Алессандро хорошо отточил своё мастерство и выступал снова не только в роли валета, но и в роли одного из оруженосцев Одли, рыцарь вновь соизволил выбрать его, он испытал Гримальди во время рейда и доверился ему.
За эти месяца армия Чёрного принца серьёзно подготовилась: Эдуард
заказал луки и стрелы, набрал новых солдат. Одним словом — войско готовилось, словно в лихорадке — очень быстро.
Армия двинулась из Бордо через Гасконь, прошла через Лимузен и
Пуату. Этот марш к Пуатье, длившийся полтора месяца, был испытанием для Алессандро. Он уставал, едва держась в седле, но смотря на Чендоса и Одли, что держались спокойно, продолжал свой путь.
Вечером восемнадцатого сентября они остановились у деревни
Мопертюи. Вдали виднелись костры французского лагеря. И все в армии знали: наступление состоится завтра.
Алессандро крепко не уснул. Встал задолго до рассвета. Он ещё
никогда не видел армию такой молчаливой. Обычно войско — музыкальный инструмент сражений, издающий скрежет стали и криков. Но сейчас он слышал иной звук — тишину.
И оруженосец, прогуливаясь по тихому полотняному городку,
невольно подслушал клятву сэра Одли Чёрному принцу, впрочем он её доподлинно не понимал, однако знал, что это безусловно важно для рыцаря:
— Sire, je vous prie que vous me vueilliez octroyer que je puisse tantost
partir de vous, et que je me puisse mettre là où je puisse accomplir mon voeu.
В ответ на эту просьбу, которая тронула и впечатлила его, Чёрный
принц сказал:
— Sir James, God give you this day that grace to be the best knight of all
other.
И всё же что-то Алессандро уловил. И то, что он услышал, стало для
него настоящим откровением. Он услышал в словах Джеймса Одли рыцарскую честь и готовность умереть за данное слово. Это его поразило. И после услышанного он воспрял духом и был готов к сражению.
И на рассвете англичане были уже готовы. Они проверили оружие, а
лучники заняли места за частоколом. А вскоре армия Чёрного принца услышала гул копыт — конные отряды маршалов Одрегема и Клермона скакали в гору. Английские лучники встретили их ливнем из стрел. Раздался гром в виде воплей вражеских солдат.
Атака была отбита. Настало время для второй атаки. На этот раз была
пехота. Французский рыцарь нанёс удар сэру Одли, сбив его шлем, и он рухнул на колено. Кровь залила его лицо. Но он не бросил бой. Он сражался как лев, превозмогая боль.
Вскоре Алессандро подбежал к нему, прикрывал его щитом, пока
другие оруженосцы не помогли Гримальди оттащить его в укрытие, за частокол и перевязать раны.
Затем шла третья атака, это была самая ожесточённая схватка. Король
Иоанн вёл своих рыцарей пешими.
Но Английская армия не растерялась. В полдень с леса фланговый удар
гасконцев решил всё. Король и его сын Филипп были окружёны и взяты в плен.
А потом, когда бой затих, принц сам подошёл к носилкам Одли и
назвал его лучшим рыцарем этого дня. Почёт и уважение достались и оруженосцам, в числе которых был Алессандро Гримальди.
***
Но не мне, Микеле де Пьяцце, судить о той сече. Ведь тому я не был
свидетелем, лишь из уст в уста дошла до меня история о сражении Алессандро Гримальди при Пуатье. Что передал я вам, потомкам, в назидание. Сэр Джеймс Одли, оправившись от ран, хотел оставить его при себе, но Алессандро тянуло в родную Геную. Ральф Бошан пал в той схватке, прикрывая лучников. А что стало с остальными невольниками, которых Чёрный принц забрал у торговца, мне неведомо. Одни сгинули в обозе, другие пали при Пуатье, третьи разбежались по прибытии в Бордо. Господь уготовил каждому судьбу по силам. А жизнь Алессандро, как вскоре доложили мне, готовило ему новое сражение с чёрной смертью. Ведь он помнил: чума, убившая его отца, не исчезла. Она таилась в проклятых городах, в грехах, невежестве людей и безбожии. Он поклялся найти того, кто умеет с ней бороться. Поговаривают, в Авиньоне жил врач Ги де Шолиак. И Алессандро отправился на юг. Но это уже иная история.
Тем не менее, повесть свершила своё: Алессандро Гримальди остался
верен Богу, проделал долгий путь от невольника к человеку, несмотря на испытания, что даровал ему Господь. Аминь.
