Послышался топот копыт, шлейфом сопровождала их серо-охристая пыль. Со всех сторон свистели стрелы. Заскрипели ворота.
— Багид, Сулан! Окружить дворец! — рявкнул чей-то голос. — Стражу обезоружить!
Конница разделилась на три части. Левый и правый полки ринулись исполнять приказ, а центральный, главнейший, отправился напрямик к главным вратам дворца императора.
Хан Охал был человеком крепким, но не грузным. Он являлся выше любого сильного воина, поэтому выглядел очень статно. Голову обрамляла шапка с меховыми краями и пером сверху. Одежда была на нём не царская, но практичная. В отличие от ханов других земель он понимал, что в походах важнее не краса, а удобство. Сильной гордыни у него не было, поэтому он, вместо того чтобы отсиживаться на одном месте, самостоятельно вёл свои войска в бой.
Подходя ко дворцу, два сильнейших воина подскакали отворить врата. Открыв их, первым заехал Охал, следом за ним — самые верные воины. Внутри хана уже ждали Багид и Сулан, тоже с несколькими нукерами. Зацокали грязные конские копыта по дорогой плитке. Слева и справа были золотые статуэтки, важные свитки, изящные орудия, выполненные искусными мастерами. Посреди зала сидел на троне Император Поднебесной, охраняемый двумя полководцами хана. Связанная китайская стража была согнана в угол. В другом углу кучей громоздились отобранные клинки.
— Здравствуй, Цьзя-Линь.
Голос хана гулко отражался от стен.
— Здравствуй, Охал, — меланхолично ответил Император.
— Я знаю, что вы не хотели пасть к нашим ногам, — как бы невзначай бросил хан, — но, видимо, у судьбы были другие планы. Тот, кто не сдался добровольно, сдастся всё равно.
Наступила звенящая тишина.
— Ну что же, ладно. Собирай всех ремесленников и мастеров на главной площади. Освободить двух воинов!
Император медленно встал и словно поплыл по полу, ведя за собой двух стражников.
Басом ударил гонг, на площадь стали стекаться люди, ожидая речи. Цьзя-Линь поднял палец, и толпа притихла.
— Ремесленники и другие мастера, — гулко заговорил Император, — выйдите в центр главной площади.
Толпа стала разделяться — часть отходила назад, а другая, наоборот, вперёд, к центру. И тут они заметили монголов. Поднялось волнение.
— Император предал нас! — выкрикнул кто-то из толпы.
— Тихо! — рявкнул Охал. — Цьзя-Линь не предавал вас, этот выбор был самым безопасным… Ремесленники, вы пойдёте с нами! Собирайте свои вещи и инструменты, грузите их в наши повозки.
— А как же семьи и подмастерья? Оставить их тут?! — выкрикнул второй голос.
Немного поразмыслив, хан ответил:
— Можете брать их с собой, лишними не будут, да и мы вас уважаем.
Всё больше людей шло в центр. Девушки, юноши, мужчины, женщины, старики и старухи, малые дети. Кого там только не было!
Земля мягко пружинила под копытами лошадей. Вереница плелась к выходу из города. Все прощались, плакали, желали удачи.
Влажные леса сменились сухой и жёсткой степью. Решили устроить привал. Кочевники поставили свои юрты, разожгли костры. Китайцы постелили себе недалеко от огня. К тому времени, как большинство уже обустроилось, Охал сидел внутри своей пёстрой рыже-буро-зелёной юрты из грубой ткани. Несколько всадников с гончими псами ушли искать пищу.
Двое китайских алхимиков вышли к греющему рябому костру, уселись возле него и стали обсуждать недавнее.
— Как думаешь, что с нами будет? — отстранённо спросил один из них.
— Не знаю, как тебя, но меня сейчас интересует более чем это, наверняка, — сказал второй, наклоняясь ближе к товарищу и понижая голос, — только задание императора, которое мы не успели осуществить.
Ненадолго воцарилось молчание, которое грубо оборвал чей-то густой голос за спиной.
— Что за задание?
У обоих алхимиков резко раскрылись глаза. Обернувшись назад, они увидели того, кого боялись увидеть больше всего. Сзади оказался хан.
Двое мастеров уже сидели внутри юрты перед расхаживающим туда-сюда степным правителем и нехотя рассказывали о своей разработке. Она была предназначена для защиты Цьзя-Линя и последующих правителей Поднебесной, но возникли сложности в создании, и они не успели её закончить. По задумке это должно было быть мудрое существо с чрезвычайной мощью, день и ночь следящее, чтобы возле Императора не было ни малейшей угрозы.
Только алхимики закончили свой рассказ, Охал сказал:
— Мне нужно, чтобы вы воссоздали его, но он будет отчасти видоизменён. Все нужные материалы я вам предоставлю.
На следующий день, только солнце выкатилось из-за горизонта, все трое были уже там же.
— Этим защитником должен был стать Лун, великодушный покровитель плодородия и дождей.
— Хорошо, я понял. Но мне нужно существо совершенно другой внешности. Оно будет состоять из свирепости и нюха волка, зоркости и стремительности орла, силы и выносливости лошади, хитрости и пластичности змеи, а также… Вместо морды у него должен быть череп.
На чертеже умельцев постепенно возникло существо, имеющее голый череп, остаток головы, мощную шею, половину передних мускулистых лап и остаток тела до задних лап тёмного лесного волка. Вторая половина передних лап была острой, орлиной; круп — тёмно-пепельного небесного коня, и хищный хвост-змея. Один лишь взгляд на этот чертёж вызывал неприятный холодок по телу.
Лишь закончился обряд по воплощению этой твари в жизнь, в углу закопошился и тоненько тявкнул небольшой комочек грифельного цвета с деталями цвета грязно-белого и сухой травы. То, что должно было наводить ужас на всех вокруг, оказалось маленьким малышом, похожим на щенка. Левое ухо смешно шлёпнулось на морду хтони, а лапы запутались в собственном хвосте-змее.
— Его зовут Чо-Лан, — вставил один из алхимиков.
— Чо-Лан, иди сюда, — сказал Охал, присев на корточки и похлопав по коленям.
«Волчонок» повернул голову в сторону своего хозяина и неуклюже побежал к нему. Находясь уже около ног, детёныш начал тереться о голенища сапог и робко теребить край штанины.
— Почему он появился малышом, разве нельзя было сделать его сразу зрелым и с правильным характером? — говорил хан, гладя большой грубой рукой небольшое невинное создание.
— Никак нет, иначе сделать было нельзя. Нужно, чтобы он постепенно осознал своего хозяина, а также предназначение.
Маленькая хтонь уже приступила к медной пуговице на плаще, смешно клацая своими маленькими зубками.
— Хорошо, значит, сформируем его характер.
Охал поднялся, снова став огромным. Чо-Лан испуганно отбежал на несколько шагов.
Прошло три месяца. Начались активные тренировки. Хан развивал скорость малыша, заставляя бегать за собой, скачущим на лошади. Поначалу, как только малыш достигал его и хозяин останавливался, дитя начинало задорно вилять хвостом и бегать за хвостом, но Охал громко окликал его, и тот, испуганно поджав под себя хвост, поскуливал. Чо-Лана оставляли спать на улице рядом с гончими псами даже в прохладные ночи, несмотря на не поросший до конца мех.
В пять месяцев ему впервые доверили охоту на мелкую дичь. Он смог поймать юркого зайца, чему был очень рад. В поощрение хозяин разрешил ему самому съесть свою добычу.
Каждой такой тренировкой, поощрением или, наоборот, бранью Охал старался превратить преданного пса в машину для убийств, несмотря на отчаянные мольбы создателей или свой внутренний голос, который изредка возникал и советовал не делать этого.
Чо-Лан понял, что нельзя проявлять нежность или любовь, иначе его могут отругать или ударить. Поэтому старался подавлять в себе эти приступы, чтобы выжить.
Шли месяцы. Тварь постепенно взрослела, обрастала мышцами, становилась более агрессивной. Глазницы, которые в щенячестве были большими и любопытными, с каждым осознанием безысходности сужались и вытягивались.
В одном из походов, когда хтонь окончательно убедилась в том, что от него ждут только убийств и жёсткого характера, левое ухо резко встало торчком и стало таким же напряжённым и чутким.
Пролетали годы, одно столетие сменялось другим. Рушились старые и вырастали молодые империи. Прах Охала, его воинов, мастеров и всех тех, что были рядом с Чо-Ланом в его щенячестве и подростковом возрасте, уже давно засыпало песком или развеяло диким степным ветром.
Но тварь, созданная китайскими алхимиками, не знала старости и смерти. Она застала распад величественной Золотой Орды, падение одного из древнейших государств — Византии и гибель многих других держав, оставшись абсолютно одинокой и забытой ещё в далёком тринадцатом веке…
Лия Казимировна — девушка из Петербурга лет шестнадцати, прослывшая своими причудами. Роста она была внушительного, зачастую являясь выше всех мужчин в светском обществе. Волосы длиной чуть ниже плеч; густые, но не чересчур. Цвета они были каштанового, красиво отсвечивая золотом на свету. Глаза почти чёрные, точно крепкий кофий. На бледном лице её отчётливо проступали азиатские черты. Девушка часто появлялась в чёрном, как уголь, плаще, который, казалось, собрал всю грязь Петербурга на своих полах. Под ним была молочного цвета рубашка с воротником-стойкой, аккуратно застёгнутой на все пуговицы. Чёрные длинные сапоги выглядывали из тёмно-серых, словно грозовая туча, прямых брюк.
За окном стелилась ночь. Девушка сидела в небольшой комнате, освещаемой тусклой лампой. В руках была газета «Северная пчела».
— Гм, — усмехнулась Лия. — «Дьявольское отродье рыщет по улицам Петербурга».
Глаза её побежали дальше по неровным строчкам репортажа, в котором какой-то столичный писака, бледнея от ужаса, со слов перепуганных насмерть извозчиков расписывал явление нечистой силы у Казанского собора. Статья гласила:
«Тварь в основном замечали в глухих переулках Коломны…»
Лишь её глаза дочитали эту фразу, в памяти сразу всплыло, что сейчас она там же, где и фиксировали это неизвестное существо извозчики.
Ветер из приоткрытого окна резко потушил догорающую свечу, как бы напоминая, что сейчас не лучшее время бодрствовать, и Лия, словно повинуясь чьему-то приказу, пошла спать. В окне мелькнул огонёк и тут же потух…
Прошло несколько недель. Необъяснимо откуда берущегося демона стали замечать во всё больших районах, но девушка уже не цеплялась за такие статьи, как делала в первые несколько дней после первой газетной заметки. Она решила, что это очередная байка Ванек, любящих наболтать не пойми чего, выдавая это за правду.
Тринадцатого мая, поздним сырым вечером, Лия возвращалась с именин своей единственной подруги Катрин, с которой они сладили, наверняка, только из-за одинаково странного характера. Праздновали семнадцатилетие девушки у неё же дома, так как мама, боящаяся отпускать свою дочь куда-либо после последних новостей, не разрешила пойти прогуляться по вечерним улицам или посмотреть на суда, проплывающие в местных каналах.
По улице полз густой мертвенно-белый туман. Всё будто остановилось во времени. Вокруг не было ни одной души, кроме этой девушки; даже вода шелестела тише обычного. Город словно замер в напряжении, ожидая чего-то.
Вдруг послышался скрежет когтей и цокот копыт по камню. Из белёсой пелены точно выплыло огромное существо странной природы. Тварь, обученная лишь убивать, замерла в полушаге. Из темноты пустых глазниц волчьего черепа на Лию смотрело само забытое прошлое. Хтонь всматривалась в её бледное лицо, в эти отчётливые азиатские черты, и в её древней, окаменевшей памяти вдруг вспыхнули костры монгольских степей и лица китайских создателей.
Жестокий монстр, не знавший жалости сотни лет, вдруг тихо, по-щенячьи, хмыкнул, и его левое ухо, когда-то вставшее намертво от ханской брани, едва заметно дрогнуло и шлёпнулось на лоб…
