В самом углу, на хрустком от процессов заиндевения глинобитном полу, сидит скорчившаяся женская фигура. Ее непостоянные покачивания на мили секунды дают пролиться тусклому-претусклому свету на полденника. Полунагая девушка, одетая в изношенное до дыр и сшитое собственноручно из старого одеяла пальто и одни дырявые валенки, зверски примерзшие к ступням, попеременно переставляет свою левую ручонку то на свой живот, то на выпуклое тело такой же, как мать, еле живой керосинки. Правая рука ее мертвенно держит кусок отсыревшего уголька и медленно выводит букву за буквой на чудом сохранившемся под грязными ошметками соломы огрызке бумаги. Рядом сидят старые односельчанки. Больше никого – всех детей до единого отобрали. Поодаль, почти на середине конюшни, лежит закоченелый в распластавшейся позе труп когда-то жеребой молодой кобылы: она явила на свет мертвого жеребенка, за что была убита и чем повлекла дополнительные изнурения для жителей. Рыжего старого конюха Лыскабрынки сразу же расстреляли, столкнув в яму, самим им выкопанную. Тем временем полумертвые сельчане вылизывают кобылью кровь и подтапливают своим последним дыханием появляющиеся к утру льдинки на стенах из старого кирпича: немцы раздают им несъедобную баланду один раз в несколько дней. Мертвенная тишина. Тихая поступь смерти крадется по конюшне. Шепот и плод в раздутом животе – все что осталось у полунагой скрючившейся Софии. И ее шепот напевен:
Там подарили мне жни́вень с колодкой,
Брянского неба вручили глоток,
И, открывая мне очи ребенка,
Фриволи́тным сном побрел я домой…
____________________________________________________________________________
Село Домашево, Брянская область
20 декабря 1941 года
Приветствую тебя! Дорогой мой сыночек, а, может, и доченька, в первый раз в жизни я адресую письмо ребенку, и то даже неродившемуся. Представляешь, ты, чадо мое, единственный ребенок, оставшийся в селе… Я, твоя мать, верю, что ты слышишь меня и принимаешь свое положение, которое принять не в силах даже я… Я лишена права и мыслить о разрешении родов, но кто отберет у меня право ежесекундно думать о тебе, повторять твое имя, вернее, имена?..
Будет мальчик – будет, значит, Михаил, Мишенька… Почему? Это твой отец придумал по имени его любимого легендарного авиатора Константина Арцеулова. Он постоянно грезил о сыне-летчике. Ведь отец у тебя человек этой профессии. «Ну, если не летчиком, тогда моряком пусть будет…» – постоянно добавлял он. А я в ответ смеялась и спрашивала: «Отчего?» «Ну так, Арцеулов – бывший моряк!» – по-доброму смеялся он. Вот так…
Если же спросишь, где твой отец сейчас, то отвечу: «Как всегда летает. Где же ему быть, как не в полете?» Только, знаешь, Мишенька, он набрал сейчас неведанную высоту – больше двух тысячи метров! Представляешь? Он сам мне об этом недавно писал в своем, получается, уже прощальном письме. Ты у меня сильный, всё-всё поймешь, да? Какие строки в глухой землянке отец вывел… Даже в трагическую минуту он у нас поэт. Я каждую строчечку, каждое слово его запомнила… И никогда не позабуду:
Я теперь далеко, без тебя:
Брянским лесом, гущею вязкой…
Сердцем – я где-то в месте жнивья,
Мыслями – с Болвушкой, ряской…
Этим я светом жив и храним,
К этому свету рычаг направляю.
Страшным вдруг боем я одержим?
Но не страшусь – ты рядом, я знаю.
И, продолжая свой путь бороздить,
Мягко держась за вуаль небосвода,
Вдруг замечаю, как в полдень, извне, –
Звезд череда мимолетно взлетает!
Ну не робей, раствори кружева!
В стерню главой окунись за рекою.
И, как свадебным днем, как тогда,
Станем мы частью одною с тобою!
Здесь, на войне, теперь всё ж не так:
Черною смертию птица вдруг стала,
В небе грохочет туча не в такт,
Землю постигла бомбёжек управа…
Я то в землянке протяжно сижу,
То поднимаюсь всё выше ударно,
А по земле я совсем не хожу –
Мне же приказ быть исправным!
Знай, говорю тебе, дорогая:
Наступленьем сулят! Я не скрою…
Уцеплюсь за вуаль я? Не знаю.
Доберусь ли до цели? Посмотрим.
Ели ж письмом к тебе не вернуся,
Не придет оно через месяц иль два ли…
Значит не в Иле я летном проснулся –
А выше двух тысячи метров подняли!
Там подарили мне жни́вень с колодкой,
Брянского неба вручили глоток,
И, открывая мне очи ребенка,
Фриволи́тным сном побрел я домой…
На этом стихотворение почти обрывается. Лишь несколько строк дописано после – «Хоть не дождался я летчика, дочки, Хоть не вернулся к родным берегам, Встретимся мы…» Не успел, видимо, дописать… Я понимаю…
Неужель очи твои на небесах увидал отец? Вспоминаю строки – плачу сразу. Получается, прощаясь со мной, он будто чувствовал, что не одна я в Домашево осталась. Может, когда-нибудь он налетается вдоволь и вернется к нам на землю – в нашу светлую хату на краю дороги, что у трех берез и старого колодца с мельницей. А я, как всегда, испеку наш любимый пирог с садовой грушей и наливной Антоновкой. Как тогда, в наш с отцом жнивень. Тем жарким августом я не верила, что повстречала такого человека, как твой отец Федор Антонов… Знай, он был лучшим человеком, которого я когда-либо знала, кроме своей семьи…
Вот только уже не собраться нам всем вместе: родителей моих заживо сожгли в деревне Хацунь, что в семидесяти километрах от нас. Оккупировали гадины и Брянск, потому от твоих бабушки и дедушки по линии отца тоже вестей нет. Ну ничего, посидим втроем. Все равно будет нам хорошо, да? Я уже совсем забыла, что значит «хорошо». Как это вообще, чтобы не текло столько слез, что однажды их просто не стало? Как?
Прошу, прости мои донельзя сбитые мысли, прости свою мать! Умоляю, прости! Но ты должно знать, чадо мое, что пишет эту весточку она в крайне тяжелом состоянии. Положенье мое страшное… Это все, что ты должно знать обо мне в эту минуту. Живу лишь той надеждой, что мы всей семьей достаточно вытерпели, чтобы тебе, дитя наше, жить, просто жить… Как мало нам надо для счастья – просто жить. Неужели люди понимают это только во время лютой войны?..
Если даже внутри меня доченька, ты не должна бояться никаких времен. Даже таких, как сейчас. Ни-че-го! Ты будешь моей Фросюшкой… Ведь больше всех на свете я любила свою мать, ее звали Ефросиньей. Она всегда с доброй и дрожащей улыбкой поглядывала на меня, когда я говорила, что дочь свою назову именно так. «Представляешь, – говорила я, – дом мой станет еще чище, печь еще жарче, а борщ еще наваристее…» И это в свои одиннадцать. Донельзя как хотела большую семью… Простое желание, не правда ли? Вот только подумаю об этом и, кажется, легонькие шевеления чувствую внутри себя… Это ж надо, чтоб и посреди этой проклятой войны не переставали зарождаться новые жизни. Я же не помню, когда в последний раз нормально ела и спала. Я с момента войны вообще спала?! Я и впрямь это забыла… Кажется, время мое совсем подходит к концу. Я бы могла заставить закрыть свои глаза и во сне, сев в кабину отца, улететь, дабы воротиться с ним обратно на землю. Но нельзя. Не могу… Страшно подумать, дорогая: война отбирает меня у жизни, тебя она отбирает у меня. Она этот мир у всех нас русских отбирает! Ты помни это!
Наверное, тебе надо объяснить, что значит это слово «мир». А я уже и не смогу, кажется… Ну вот представь: ты бы открыл, дитя мое, свои глазоньки в первый раз – и свет мира бы пролился в самую твою глубину и остался с тобой до конца жизни. Этот свет, наверное, можно сравнить только с тем, что теперь увидел твой отец, будучи там, выше двух тысячи метров… А потом ты, дитя мое, научился бы ходить; собирать ягоды и грибы; носить ключевую воду в хату; различать «тииии-тии-ти-рри-ти» нашего рябчика-самца от «ти-уу-ти» самки; замечать глазами изворотливую норку у родных бережков; кликать глухаря осенним днем; слышать приветливый шум берёз и плавать по нашей Болвушке… А еще я бы тебя научила всему-всему. Ведь мама у тебя учительница. Мы бы открыли с тобой этот мир, как большую толстую книгу с неисчислимым количеством страниц. Облетели бы с отцом мир, перечитали все-все книги…
Ты бы увидал наш сад с Антоновкой – не поверил бы количеству плодов. В нашем доме их всегда горы были – не съесть. «Антонову – снова Антоновка!» – так твоя бабушка шутила и кликала маленького отца по утру. Знаешь, сколько сплела она кружев Фриволите? На целую деревню хватит. Такой вот искусницей она была. Отец часто мне про свое детство ведал…
Ой, уголек совсем рассыпается… Я слышу кого-то… До встречи, воин Михаил иль воительница Евфросиния! Отправь мне хоть весточку в небо – и я буду самой счастливой матерью на земле, вернее, в земле! Ну ты не думай об этом, а в Брянское небо почаще на нас с отцом гляди, хорошо? Знай, что нет и не может быть нашей с отцом жизни без тебя, чадо наше! И никогда, слышишь, никогда не забывай Брянского неба, под которым зачла тебя! Никогда…
С необъятной любовью, твоя мать Софья.
_________________________________________________________
Стоит по-мирному, но навсегда простывший морозный декабрь.
Он оклемался только в 46-м. Несколько дважды рожденных мальчиков и один – единожды – разбирают завалы взорванного денника. Ему пять, и он только научился вместе с ребятами ходить быстрее прежнего. Он еле разбирает родную речь товарищей. Он опирается на единственно уцелевший край стены, кладет свою одутловатую голову на острые кости коленей. Его глаза полуоткрыты, и они замечают просвет между кирпичиками внизу. Спичечными пальцами он вытаскивает жалко завернутый сверток. Он сразу понимает: это письмо. Письмо это принадлежит девушке, которой нещадно разрезали чрево, вынули плод, доносили его и убийственно поставили на опыты. Ему два, но его никак не кусает фашистский малярийный комар, ему три – ему не успевают вколоть фенол в сердце. Но ему не вправе отказать в жизни пережитый гломерулонефрит и регулярный забор крови. Потому он берет письмо в руки, зовет старшего товарища, безмолвно садится и слушает уцелевшие строки; после – приподнимается, собирает силы, проходит метров восемьдесят до подобия памятнику неизвестным летчикам, опускается на дрожащие колени, ныряет рукой в запорошенную снегом мерзлую землю, вырывает клок черной земли, проталкивает изрезанный множеством складываний лист бумаги, припорашивает его хвоей и, наконец, останавливается. Начинается глухой рыдающий возглас. Сначала – от услышанной русской речи, потом – за отца-летчика, мать-учительницу, семью и Родину… Его взгляд обращается к Брянскому небу и останавливается на единственном облаке на нем. С него поглядывают все Антоновы, свесив ноги в морозный туман. Вся Брянщина вмещается в сердце маленького взрослого Михаила.
