Сибилла сидела в партере, на шестом ряду, на месте у прохода и раздраженно вздыхала. Поверить только, как ей не повезло! За это место она отдала целое состояние, и все для того, чтобы перед ней сел широкоплечий мужчина футов шести с половиной росту. Чтобы разглядеть на сцене хоть что-нибудь, Сибилле приходилось постоянно наклонять голову вправо, а это казалось ей неприличным и неуважительным по отношению к другим зрителям. Она чувствовала себя оскорбленной. Купила билет специально на этот ряд (она вообще питала слабость к цифрам кратным двум и трем — шести, соответственно, тоже), специально на это место и эту постановку (“Болеро” часто ставят в сокращенном варианте продолжительностью в шестнадцать минут, как она слышала, а ей хотелось увидеть вариант длиной именно в восемнадцать минут) сильно заранее, так что же за нахальство? Почему из всех людей в зале этот мужчина выбрал загораживать обзор именно ей? Сибилла приняла это как личное оскорбление. Если бы она не сжимала губы всеми возможными усилиями (они даже слегка закровоточили), у нее изо рта непременно вырвалось бы что-то оскорбительное.
— Пригнись, паршивец! — зашипела бы она, будь у нее столько же наглости, сколько потребовалось мужчине спереди, чтобы купить билет на место перед ней.
Одна мысль о возможной конфронтации с высоким незнакомцем ужаснула Сибиллу. Ее руки вжались в подлокотники, очень сильно, до покраснения. Сибилла заметила, что ее ногти стали слишком короткими и слишком тонкими. Удивительно, как мало внимания она уделяет своим ногтям! Последний раз она думала о них в прошлую среду, когда ударилась кончиком пальца о письменный стол и несколько особенно тревожных минут ждала появления лилового вздутия под ногтем и всего из этого вытекающего (поездки к врачу, назначения горячих солевых ванночек для больного пальца, в худшем случае — ампутации кончика пальца, больших медицинских расходов, невозможности увидеть “Болеро”). Вздутия так и не образовалось, но на всякий случай Сибилла наблюдала за пальцем целый день. Как назло ногти заныли. Сибилла вспомнила, что говорил ей терапевт: “Ваше тело отвечает вам той же монетой, что и вы ему — если вы беспокоитесь о боли, оно начинает подкидывать вам поводы для беспокойства, вот и все. Абстрагируйтесь и тренируйте квадратное дыхание”. Следуя совету терапевта, Сибилла переключилась с ногтей на легкие, сделала несколько медленных вдохов и обнаружила, что дышать ей становится трудно, что она задыхается, и что собравшиеся в зале зрители коллективно выкачали весь воздух из помещения. Она еще раз сжала руки на подлокотниках, и вновь ее ногти застонали. Тогда она стиснула челюсти и постаралась сосредоточиться на спектакле, пару минут из которого уже пропустила из-за высокого мужчины, собственных ногтей и отсутствия воздуха в легочных мешках.
Солистку (а правильный ли это термин?) звали Элайза Эббет, как Сибилла прочитала на сайте, пока бронировала место. На Элайзе была телесного цвета майка и черные лосины. Между Элайзой и Сибиллой были ряды партера и оркестровая яма, и Сибилле издали показалось (у нее был астигматизм, как заключил офтальмолог на осмотре пять лет назад), что она наблюдает за движениями разрубленной пополам голой женщины. Она скривилась. Ей не нравились костюмы в современном театре. Не так давно она закончила читать книгу о Сергее Дягилеве и его балетах — вот там были костюмы! Костюмами к «Весне священной» занимался Рерих, и они были великолепны. Лохматые парики, туники с характерной славянской вышивкой, лапти вместо пуантов… а что здесь? Если парижане в тысяча девятьсот тринадцатом году возмутились костюмами Рериха, как бы они отреагировали на нечто подобное? Кстати, а когда поставили “Болеро” впервые? Она так и не посмотрела.
Сибилла пристально разглядывала одежду Элайзы, щурясь то ли от досады, то ли от того, что так лучше видела. Неожиданно Элайза бросила на нее мимолетный взгляд, и Сибилла задрожала от страха. На нее смотрела солистка, а она щурилась с самым презрительным видом, и что только о ней подумают? Она заерзала в кресле. Это неуважение к артисту, ко всему мировому балету… Она сжала губы, чтобы не засмеяться. Ко всему мировому балету? Наверняка солистка ее даже не видит. Скорее уж она посмотрела на мужчину перед ней. Он так высок, а высокие мужчины всегда особенно привлекательны…
Как только артисты скрылись за кулисами, и зрители медленно начали расходиться, ей все же удалось увидеть лицо мужчины, сидящего спереди. Он и впрямь оказался весьма симпатичным. И теперь, когда он встал, казался еще выше. Сибилла не удержалась от того, чтобы ядовито сообщить ему об этом.
— Как жаль (она выговаривала слова с особой четкостью), что на сайте покупки билетов невозможно увидеть будущих соседей, — сказала она. — Иначе, безусловно, я бы не села позади вас.
Но мужчина только засмеялся и сказал, что его зовут Джордж (Сибилле вдруг показалось, что это имя недавно ей уже где-то попадалось).
Дальнейшие впечатления были какими-то смазанными. Только что они вышли из здания театра, вот уже гуляют у пруда в парке, и тут же пьют кофе в уютном заведении у места ее работы. Потом каким-то образом она оказалась у него дома. Выяснилось, что Джордж в разводе (как и она) и делит совместную опеку над маленькой дочерью. Девочка только что пошла в школу. Волосы у нее были длинные, непослушные, пушистые и вечно залезающие в глаза (как у нее), поэтому она постоянно брала с собой маленькие коричневые заколки (такие же, какие использовала Сибилла — у нее в сумке их было семь штук). Одну из этих заколок девочка вручила ей…
Какая глупость! Балет еще не закончился, и она пока в театре. Сибилла очень рассердилась на себя за эти глупые мысли. Она бы ни за что не заговорила со случайным незнакомцем, даже если он причинил ей неудобство (тем более, что он не виноват в том, что высокий, и указывать ему на это было бы нетактично). И уж тем более она бы не пошла домой к человеку, которого едва знает… Она постаралась прислушаться к оркестру. До этой поры она почти не обращала внимания на музыку, что заставило ее сильно устыдиться. Отдала столько денег за поход на Равеля, чтобы критиковать решения художников по костюмам и сходить с ума из-за собственных ногтей, а не, как это говорится, культурно обогащаться… она замотала головой и тщеславно подумала, что и без Равеля неплохо разбирается в культуре. В конце концов, ее работа так тесно связана с искусством. Вольтер во время своего пребывания в Сан-Суси шутил, что ему приходится стирать «королевское грязное белье» — критически рассматривать стишки Фридриха II на французском, и Сибилла находила это высказывание очень точным описанием своего опыта работы редактором. И если бы только книги, поступающие к ней, были написаны королями! Трудно сдерживаться и обходительно обращаться с совершенными бездарностями, с пеной у рта пытающимися объяснить ей (как будто она не получала специального образования в этой сфере!), в чем суть “неуместной” (по ее профессиональному суждению!) метафоры, как она раскрывает чувства героя в конкретной главе и как отсылает к чему-то из Уитмена, кажется. За такую тяжелую работу ей явно слишком мало платили. Сибилла не жаловалась на финансовое положение — после развода и потери части опеки над своим сыном (пока Фредди был маленьким, они виделись по выходным и на каникулах, когда он стал постарше — практически перестали видеться (с инициативы самого Фредди)) она жила одна, и тратить много денег ей не приходилось. Куда больше, чем недостойная такого труда заработная плата, ее мучила постоянная необходимость вступать в дискуссию с другими людьми. Она даже и не дискутировала толком, смягчала интонацию, понижала голос и, казалось, вся как-то обмякала, не в силах возражать уверенно. Она очень презирала себя за это. Когда горе-писаки покидали ее кабинет, она рвала на себе волосы и разгрызала до крови ногти. Вот, почему они были такими тонкими и короткими. Она вновь вспомнила про ногти и задрожала.
Сибилла наконец нашла в себе силы прислушаться к музыке. В тот момент в композиции звучало уже несколько духовых инструментов, Сибилла не могла определить на слух, какие именно. Ее завораживало звучание барабана, ровное и ритмичное, пробирающее до мурашек. Она даже принялась тихонько барабанить пальцами по подлокотнику и барабанила бы, если бы в ее сторону не повернулась женщина. Женщина сидела на два ряда впереди справа от нее, и Сибилла не могла определить, куда именно она посмотрела, но это пристыдило ее, она сжала руки в кулаки, разжала их, вспомнив о ногтях, и до крови закусила губу изнутри.
Движения Элайзы нравились ей даже меньше ее костюма. Она сразу же уточнила у себя в голове (нарочито литературным тоном, будто приступая к написанию рецензии), что танцовщица, безусловно, невероятно талантлива, но хореография кажется ей какой-то хаотичной, натянутой и неестественной, какой-то ломаной — ломаный, да, хорошее слово. Она вновь вспомнила о «Весне священной», когда Элайза наклонилась вперед, вытянула руки и сделала несколько крошечных шажков на пуантах, напоминавших ей танцы девушек перед принесением главной героини в жертву. В прошлом году, кстати, приезжая труппа выступала на этой же сцене с “Весной священной”. Как жаль, что она не сходила! Но в прошлом году ей было совсем не до походов на концерты. Она, конечно, большая молодец, что выбралась хоть куда-то за последнее время… год назад она начала сеансы терапии: помогают ли они? Сибилла хотела верить, что помогают. Хотя навязчивые мысли так никуда и не делись, и ни квадратное дыхание, ни медитации не помогали от них избавиться. Более того, теперь к списку этих самых мыслей присоединились и моменты с сессий. У нее завелась надоедливая привычка комментировать происходящее вокруг голосом своего терапевта. Вот и сейчас он будто шепчет ей на ухо: “Сосредоточьтесь на ощущениях”… но как же сосредотачиваться на ощущениях, когда и ощущения вызывают панику? Сибилла облизнула высохшие губы. Ее пальцы сами собой скрестились так, что подушечками она нащупала, какие тонкие у нее ногти, и задрожала. Ей нужно было наконец заставить свой мозг заткнуться. Она опять занялась квадратным дыханием. На время даже полегчало, пока она не сбилась и не наступила одышка.
— Вы плохо себя чувствуете, мэм? — обеспокоенно спросила женщина, сидящая рядом.
Сибилла поблагодарила судьбу за то, что в зале было достаточно темно, чтобы бедная женщина не видела, насколько красным стало ее лицо, и прошептала в ответ:
— Все в порядке, благодарю.
Женщина одарила ее непонимающим взглядом и вновь вернулась к балету. Сибилла засомневалась, что к ней вообще обращались, и от этого ей стало совсем дурно.
Она встряхнула головой и вновь уставилась на сцену тупым невидящим взглядом. Ей уже не было никакого дела до того, что там происходит. Она давно потеряла ощущение ритма, сочинение Равеля теперь казалось ей монотонной какафонией. По ушам все еще били барабаны, а духовые завыли с такой силой, что у нее скрутило желудок. Она украдкой взглянула на женщину рядом, внимательно наблюдавшую за движениями Элайзы. Силуэт солистки мелькал в ее глазах блеклыми пятнами. В самом ли деле она интересовалась ее самочувствием? Сибилла в этом сомневалась. Раз она не может быть уверена в том, задавала ли женщина ей этот вопрос, значит она не может быть уверена и в том, отвечала ли ей. Это должно было успокоить ее, но лишь заставило нервничать еще сильнее. Простая математика: вероятность того, что ее спросили, равна пятидесяти процентам, как и вероятность того, что не спросили. Ей были по душе эти цифры. Но тогда стоит учесть, что ее могли спросить, а она могла не ответить. Или ее могли не спросить, а она могла ответить… Сибилле казалось, что от тревоги ее сейчас вырвет. Она хотел посмотреть на часы, но в полутьме ничего не увидела. Определить, сколько времени прошло с начала спектакля по музыке она не могла — в ушах будто образовались пробки — а с содержанием балета она была знакома слишком поверхностно, чтобы рассчитать время по движениям артистов. По ее ощущениям (а она им не доверяла) прошла целая вечность. Ее все-таки вырвало. Она упала на колени и начала задыхаться, из ее рта вытекала комковатая густая слизь. Вскочили с мест сидящая рядом женщина и высокий мужчина спереди, принялись расспрашивать, что случилось и протягивать носовые платки. Элайза остановилась и посмотрела прямо на нее, согнувшуюся в рвотном позыве. Господи, какие глупости! Нет, все в порядке, ей это привиделось. Чтобы убедиться в этом окончательно, она провела пальцами по губам — сухо. Она посмотрела на мужчину спереди (в ее мыслях он так и остался Джорджем) и наконец поняла, почему в ее голове всплыло именно это имя: Джордж Баланчин — так звали одного из хореографов в труппе Дягилева. Хотя, возможно, это мог быть и другой Джордж… например, Джордж Дайер, чье имя связано с Фрэнсисом Бэконом, чьи работы она видела в музее недавно (и за эту вылазку, кстати, ее следовало бы похвалить). Или Джордж Байрон… но его по имени называют реже.
Сибилла думала о Джорджах довольно долго. Вдруг у нее пошла носом кровь и ей пришлось задрать голову. В это время она думала, как бы заговорить с женщиной по соседству и спросить ее касательно их неудавшейся неловкой беседы так, чтобы она не посчитала ее сумасшедшей. Она понимала, что эта несчастная женщина только пришла насладиться музыкой и танцами, и ей не хочется тратить время на пустую болтовню, но это ей не помогло: она полностью продумала их диалог и все из возможных вариантов ответов на ее вопросы. В горле застрял ком, она хотела откашляться, но боялась нарушить тишину. Глотать было больно и противно, ее чуть не скрутило вновь. Она почувствовала, что задыхается и опустила голову, капля крови из носа шлепнулась на ее белоснежную блузку. Она запаниковала, заерзала на месте, постаралась вытащить платок из кармана брюк случайно рассыпала все содержимое карманов. Обнаружились вещи, которых она вовсе не ожидала увидеть в карманах своих парадных брюк: старые леденцы, измятые чеки и заметки с указаниями времени (среди них она разглядела напоминание о сегодняшнем представлении), оторвавшиеся пуговицы, которые она так и не удосужилась пришить на свои места, какие-то рисунки… она упала на пол, судорожно пытаясь собрать все эти маленькие, смешные, трогательные вещи, имевшие для нее (почему-то!) такую огромную ценность, захлебываясь кровью и слезами, а когда закончила, села на полу и зарыдала во весь голос. В этот раз ей понадобилось ущипнуть себя за руку, чтобы опомниться и понять, что в ее карманах не лежит ничего кроме носового платка, телефона, ключей от дома (мало ли, вдруг украдут!) и билета. Прочие вещи она положила в свою сумку, а сумку она поверила гардеробщице лично. Ее измотали эти глупые фантазии. И монотонная музыка надоела, она решила, что Равель ей не по вкусу. Она даже почувствовала укол ядовитого желания заявить, что потратила деньги зря, но вовремя себя остановила. Она не потратила деньги зря. Она послушала живую музыку в исполнении лучшего оркестра страны, она за очень долгое время выбралась куда-то кроме работы, что, если верить терапевту, в ее положении особенно важно. Ей важно научиться находиться среди людей и не чувствовать при этом ужасной тревоги.
Друзей у Сибиллы не было. Отчасти потому, что она слишком переживала о том, какое впечатление произведет на окружающих, отчасти потому, что несмотря на эту неуверенность, искренне считала себя лучше, умнее многих других людей. Она часто думала, что редактор — единственная по-настоящему подходящая ей профессия, ведь в ее основе лежит тихое, подавленное чувство собственного превосходства. И как не мнить себя самой умной, когда постоянно занимаешься исправлением чужих ошибок, причем таких глупых? Это были одни из многих причин ее проблем с общением. Поговорить откровенно Сибилла могла только с терапевтом, которого, естественно, нельзя было считать другом. Терапевт еще на первых сессиях, похоже, понял, что Сибилла — существо жалкое и одинокое, и что привязывается к людям, которые добры к ней, она очень быстро. Терапевт сразу же объяснил (очень холодно, как показалось Сибилле), что быть добрым — его работа, ему за это платят, и что они вовсе не друзья, а врач и пациентка. С бывшим мужем Сибилла почти не общалась, да и с сыном тоже. С тех пор как Фредди исполнилось восемнадцать, он принял твердое решение порвать с матерью. Сибилла устала винить его за это. Ей вспомнилось, как она в приступе паники (сколько тогда было Фредди? четырнадцать? пятнадцать?) устроила разгром в комнате сына в поисках вещественных доказательств ее худших опасений (что ее сын наркоман, связался с бандитами, завел интрижку с замужней женщиной средних лет и вляпался в еще кучу неприятностей). Опасения не подтвердились, но в тот же вечер Фредди уехал к отцу и с тех пор только изредка приезжал на выходные или каникулы. А когда муж пригрозил судебным запретом, Сибилла перестала заваливать его звонками с просьбами объясниться.
За последние четыре года они встречались от силы трижды. Последний раз был примерно месяц назад, когда Фредди приехал на Рождество навестить семью. Сибилла готовилась к унизительным мольбам встретиться хотя бы в этом году, но, к ее большому удивлению, Фредди сам ей позвонил и предложил встретиться, погулять. Сначала Сибилла думала слечь с тяжелой инфекцией. Она волновалась перед встречей с сыном, как волновалась бы перед сложной и опасной для жизни операцией. Ей не удалось сдержать слез, когда она увидела Фредди впервые за долгое время. Фредди ее ярких эмоций не разделил. Он с детства привык к материнским причитаниям.
— Как учеба? — спросила Сибилла.
— Нормально, — ответил Фредди.
На минуту между ними повисло молчание.
— Как работа? — спросил Фредди.
— Как и всегда, — ответила Сибилла.
Молчание повисло еще на минуту.
За прошедшие два часа Сибилла узнала, что Фредди успешно заканчивает адвокатскую школу, что он уже успел получить репутацию надежного юриста в видных кругах, что у него есть невеста (имени Фредди не назвал), и что он погрузился в изучение античной литературы. В конце концов они поссорились в ресторане: Сибилла сказала, что мать должна заплатить за еду сына, иначе это несостоявшаяся мать, на что Фредди популярно объяснил, что именно это определение лучше всего Сибилле соответствует.
Сибилла почувствовала, что вот-вот заплачет. Высокий мужчина спереди вдруг заворочался и сел так, что теперь она не видела сцены, даже склоняя голову. Сибилла готова была выть от бешенства. Некоторые люди совсем не умеют думать! Немного поразмыслив, она заключила, что не уметь думать — это довольно полезное свойство, и что куда хуже — думать слишком много. Музыка заиграла особенно громко. У нее появилось ощущение, что она падает в обморок. Она зевнула, пожалуй, слишком громко, хотела было отругать себя за это и стиснула кулаки. Обнаружила, что ее ногти слишком короткие и тонкие, и ударила себя по лбу до искр в глазах.
Сибилла очнулась на улице, в пальто и шарфе, качающаяся в такт ветру. Мимо нее из театра выходила толпа людей. Она судорожно заглянула в сумку и вытащила заколки, внимательно пересчитала — семь штук, лишних нет. Теперь она может быть уверена в том, что с Джорджем она так и не заговорила. Она прикусила щеку изнутри. Она так и не уточнила у той женщины, задавала ли та ей вопрос о самочувствии. Она еще раз пересчитала заколки и с ужасом обнаружила, что их не семь, а восемь. Снова пересчитала. Нет, их только семь. Ей нужно много заколок, чтобы ни один волос не залез в глаза. Иначе она будет раздражительной и не сможет эффективно справляться с работой. Когда занимаешься редактурой, важно сохранять спокойствие хотя бы тогда, когда приходится иметь дело с авторами. Да и вообще, спокойствие — это важно…
