На улице стояла отвратительная погода: в облаках сгущались тёмные тучи, доносился ужасающий грохот, и дождь лил как из ведра. Я и моя сестра Женька сидели, закутанные по уши в тёплое одеяло, на подоконнике, смотрели в окошко и пили чай с вкуснейшими пирожками своей бабушки, которая сейчас появилась на кухне.
В один момент гром ударил настолько сильно, что в доме разом пропало электричество. Я завизжала от неожиданности.
— Оля, ну что же ты, как маленькая! — захохотала Женя и чуть не пролила на себя чай, рассмешив этим и меня.
Бабушка пришла к нам через пять минут со свечой в руках.
— Оленька, Женечка, идите ко мне. Света не будет ещё долго, надо укладываться.
Девочки спрыгнули с подоконника и побежали к кроватке. Они легли под одеяло и заговорили: — Расскажи нам историю или сказку, пожалуйста!
— Да, бабушка, пожалуйста! Мы очень хотим!
–Хорошо. Согласились бабушка .–Ложитесь по удобнее.
То ли сказка, то ли быль,
Да старинная, как пыль.
В ней и доблесть, и печаль,
И завет, она вас в даль.
–»Давным‑давно, в краю нашем глухом, где тропы звериные терялись средь чащи дремучей, на самой окраине леса чёрного, мрачного да непролазного, поселилась одна женщина — Евдокия. Да не простая она была, о том молва людская скоро разнеслась по всем окрестным селениям: да в деревнях её ведьмой кликать и стали.
Но была у неё сила тёмная, страшная — не от Бога данная, а из глубин преисподних явившаяся. С каждым днём росла да крепла она, словно ядовитый плющ, оплетающий душу. Злой умысел в душе её зрел, как гниль в старом дереве: уж очень хотелось ей подчинить весь народ людской да силу нечистую своей воле коварной — так, чтоб черти ей супы варили в котлах адских, а Сирин дивный, птица райская, на ночь песни убаюкивающие пел, очаровывая слух чарами своими.
Но была у её силы и другая сторона, тайная да жестокая: для поддержания мощи колдовской ей горе людское требовалось, кровь и слёзы невинные, страх да отчаяние. Потому и наслала она воронов своих чёрных, вестников беды, на селения окрестные. Похищали её слуги-посланники детей малых со всех домов да тропинок, унося их в логово тёмное, подкидывали обереги чёрные, заговоренные на беду, посылали болезни страшные, что косили народ, словно серп спелую рожь.
Слышен был в ночи вой волчий, да не от голода он был, а от знамения дурного, туманы зловещие стелились по земле, шепча проклятия древними голосами, а в избах добрых людей гасли огни святые, едва лишь луна полная поднималась над лесом чёрным. И шептались люди меж собою: «Не к добру это, Евдокия силу копит, беду готовит».
Собралась нежить на Русалочьей неделе — детвору пугать, да юных с ума сводить, да в реки глубокие, студёные да омуты тёмные, бездонные затаскивать. В ночь молодую, когда месяц лишь рожок показывал, вышли они из вод речных да болот туманных — русалки с косами распущенными, водяные с бородой моховой, лешие с ветвями вместо волос.
— Смотри, Савка! — кликнула чёрта Маруся, дочь Водяного, что на разведку с ним в деревеньку ближнюю пошла. Глаза её, как две зелёные искры, блеснули в полутьме.
Спрятали они под платки узорчатые хвосты свои чешуйчатые да копыта нечистые, облик приняли людской, дабы в селении не устрашить никого прежде времени. Надели рубахи льняные, косы заплели — да только смех их, звонкий да переливчатый, всё равно выдавал неземную природу.
Идут они по улице — а вокруг тишина гробовая. Видят они: над домами вороны чёрные кружат, каркают зловеще, крыльями хлопают. А на улицах — ни единого человека не видать, собаки не лают, петухи не кричат, даже ветер меж домов не гуляет. Постучались они в дом близлежащий — ветхий, с крышей соломенной, покосившейся набок. Отворила им старуха слепая, с клюкой в руке да в платке ветхом, расшитом травами. Лицо её, морщинистое, как кора старого дуба, осветилось слабой улыбкой.
— Извините нас, бабушка, — молвили они почтительно, склонив головы, — не могла бы ты поведать, что стряслось здесь? Отчего пусто в деревне, будто все сгинули?
— Вы, детушки, заходите скорее, — прошамкала старуха, пропуская их внутрь. — Да я вам всё расскажу, коли слушать станете.
Усадила она их за стол дубовый, крепкий, от времени потемневший, подала квасу студёного в глиняных кружках да начала повествовать, понизив голос до шёпота: — О, беда великая на нас обрушилась! Евдокия, колдунья проклятая, силу тёмную копит. Болезни моровые насылает — кашель душит, ноги отнимаются, глаза мутнеют. Обереги тёмные подкидывает — где тот камешек найдёшь, там беда случится. Детей малых похищает — уводят слуги её, вороны чёрные, в лес дремучий, к избушке колдуньи. Замышляет она недоброе: хочет всю округу под свою волю склонить, силу нечистую себе подчинить да над людьми властвовать без меры. Говорит, что скоро придёт день, когда все поклонятся ей, а кто воспротивится — тот в прах обратится.
Испугались чёрт да Маруся, переглянулись меж собой. Поклонились старухе да поспешили прочь — в чёрный лес глухой, где сосны до неба растут, к Бабе‑Яге мудрой да Лешему великому, дабы сообщить, какое горе приключилось на земле нашей.
Собрали старейшины всю нечисть болотную да лесную. Начали они думать, как Евдокию одолеть. Долго шептались, в тумане кружились — да только сила у Евдокии могущественная, просто так не подступиться.
В глухую полночь, когда луна, бледная и круглая, словно серебряная гривна, повисла над топким болотом, собралась вся нечисть — болотная да лесная. Встали они полукругом у древнего дуба, чьи ветви, узловатые и корявые, будто скрюченные пальцы, тянулись к небу. Туман стелился по земле, клубился меж кочек, а в нём то и дело мелькали тени — то ли болотные огоньки, то ли духи малые, любопытствующие.
Начали они думать, как Евдокию одолеть. Долго шептались, переговаривались — шёпот их был похож на шуршание сухой листвы да кваканье лягушек. Планы обдумывали, замыслы строили, да так ничего дельного и не нашли.
— А я, кажись, придумала! — вдруг вскрикнула Баба Яга, да так громко, что птицы райские на деревьях встрепенулись, а кикиморы в болоте примолкли. Спрыгнула она с метлы своей, да ловко подхватила её за древко, чтоб не убежала — метла-то норовистая была, любила сама по себе летать.
Расправила Баба Яга сарафан расшитый, поправила кокошник с жемчугами, да начала объяснять:— Раз она, Евдокия-то, питается печалью людской, как зверь голодный, так надо людишек зачаровать, чтоб забыли они о горестях да напастях. Отвар всем лечебный дать надобно — из зверобоя да мяты, с каплей росы утренней, да обереги светлые в дома сунуть — ладанку с травами заговоренными, да иконку старинную, чтоб нечисть отпугивала
Занятно придумала, Баба Яга, — похвалил её Халим, водяник болотный. Голос его звучал, будто вода по камням журчит. Кивнул он бородой зелёной, в которой то и дело блестели пузырьки, да добавил: — Мудрёно, да ладно.
Так, не отвлекай, водянка! — прикрикнула на него Баба Яга, махнув рукой. — Но что вот с самой ведьмой делать‑то? Зачаровать её аль заклятье какое наложить, покрепче да пострашнее? Чтоб не вредила боле?
Тут из тени, где мох рос густым ковром, выступил кот Баюн — огромный, чёрный, с глазами, горящими, как угольки в печи. Сел он, хвост вокруг лап обвив, да медленно, с расстановкой, проговорил: — Предлагаю камнем обернуть — всё зло, что в душе её гнездится. Камнем древним, заговоренным ещё в стародавние времена. Заковать его в гранит холодный, да печать наложить тройную — чтоб не вырвалось, не просочилось. Тогда и сила её иссякнет, как ручей в засуху.
И взялись они за работу — дружно, слаженно, будто единый живой организм.
Сирин, птица дивной красоты, взмахнула крылами — и с перьев её посыпалась волшебная пыль, лёгкая, аки пух одуванчиковый. Пыль та оседала на очах людских, затуманивала память о горестях, дарила успокоение. Кот Баюн запел — голос его, глубокий и чарующий, лился, словно ручей горный, утишая тревоги, снимая мороки. Русалки меж тем пели хором переливчатым, миражи светлые строили: видели люди в тумане образы счастливые — луга цветущие, праздники шумные, дни безоблачные.
Остальные тоже не стояли в праздности: обереги заговоренные разносили по домам — ладанки с травами, камешки с рунами, иконки старинные; в еду да в питьё подливали снадобье целебное — отвар из зверобоя, мяты да тысячелистника, с каплей росы купальской; нелюдь лесная прочёсывала чащу дремучую — логово ведьмино искала, следы её чар тёмных уничтожала: распутывала тропы заколдованные, очищала родники от морока, освобождала души заточённые; черти да русалки детей по домам разводили — тех, кого ведьма заманила в чащу, мороком смутила. Вежливо, с поклоном, возвращали ребят в деревни, шептали напутствия обережные.
А старейшины тем временем готовились к обряду страшному — запечатыванию силы ведьминой. Окружили их силы древние: деревья ходячие — дубы вековые, ели седые, чьи корни шевелились, аки змеи исполинские, а ветви, узловатые да корявые, сплетались над головами, образуя свод, подобный храму языческому; птицы грозные — вороны чёрные с очами, горящими, аки угли в печи, и орлы степные, чьи крылья широкие закрывали лик луны.
В кругу, начерченном на земле углём да мелом заговоренным, встали Ядвига, Халим, Леший Ирам да Кащей Бессмертный. Головы склонили, длани воздели — и начали произносить заклинание, что кот Баюн поведал. Слова лились тягуче, аки мёд густой, а в центре круга формировался вихрь из чистой магии — печать, готовая навеки обратить зло в душе Евдокии в камень.
Земля дрожала, деревья стонали, небо закрыли тучи серые, тяжёлые. Раздавался гром, сверкали молнии — природа сама восставала против чародейства. Старейшины заговорили быстрее, твердили слова заклинания в унисон:
«Гранит крепок, гранит вечен,
Зло твоё в нём будет заперто навечно.
Слово молвим, замыкаем круг,
Силу чёрную в камень обращаем.
И не вырваться тебе, и не уйти,
В гранитной тверди — покой обрести.»
Воздух становился всё тяжелее, давил на плечи, дышать было трудно. Вихрь в центре круга разрастался, сиял багровым светом. И вдруг — в самом сердце магического круга появилась она, Евдокия. Лицо искажено злобой, очи пылают, губы шепчут проклятия страшные. Но печать уже действовала: тело ведьмы начало каменеть, медленно, неотвратимо — сперва пальцы, потом руки, плечи, туловище… Она кричала, осыпала старейшин проклятиями, но слова становились всё глуше, всё невнятнее.
И вот — бац! Внезапно всё стихло: деревья перестали стонать, гром прекратился, тучи рассеялись, явив лазурное небо. А на месте, где стояла ведьма, возвышалась гранитная статуя — холодная, безжизненная, с застывшим в ярости лицом.
Старейшины трижды обошли вокруг камня, произнесли слова запечатывания — наложили тройную печать. Затем, с помощью чар, перенесли изваяние в подземелье Кощеева замка, где оно и покоится по сей день, скованное древними чарами.
С тех пор о Евдокии никто и не слышал. Многие и вовсе не помнят, что была такая ведьма — магия оберегов и снадобий сделала своё дело: печаль ушла из сердец, а страх перед тёмной силой развеялся, словно утренний туман.»
– Может, сон, а может, пыль.
Я вчера в лесу бродил,
Но что видел — позабыл…
