Примерно три миллиарда лет назад Земля была покрыта всемирным океаном. Мы знаем это благодаря изучению древних горных пород и изотопного состава кислорода. Таким образом, именно соленая вода вырастила в себе тысячи первых жизней, первопроходцев своего мира. Когда суша выползла из глубин, именно они вступили на нее. Крошечные первооткрыватели, напившиеся соли.
Позже появились пытки: в человека вливали соленую воду литрами, вливали и вливали, пока его органы не отказывали. Непривыкший к такому количеству соли организм запирал все свои двери. Нутрициологи говорят: безопасная суточная норма для взрослого человека составляет пять граммов.
По соленой воде шли на кораблях могучие викинги, пираты и исследователи новых земель. Люди находили в ней свое призвание, море влекло их. Айвазовский написал около четырех тысяч марин, перемежая это избиением своей жены. (У каждого человека где-то в уголке вселенной было место, где ему был отдан полный контроль. Вы знаете, а ведь он мог весь день провести на причале, вглядываясь в его очертания. Довольно мило).
Хорошо. Что дальше? Когда мы хотим пробраться в самую-самую глубь, то спускаемся к грунтовым водам. Когда мы говорим: «И разверзлись хляби небесные», — то поднимаемся наверх, к набегающим тучам. Эту воду мы можем пить. Можем открыть глаза, находясь в пруду, потому что он наполнен этой водой.
Соленая вода дала нам жизнь, но, если наступает всемирный потоп, заберет ее именно пресная. Та, в которой вы станете крестить своего ребенка.
***
Когда Агата была маленькой, ее злили рассуждения родителей о ее слезах или друзьях. Для нее каждое чувство было индивидуально. Ее страдание, одиночество и счастье не решались тем, что они предлагали, озабоченные и злые. Оно не решалось вообще. Агата просто научилась извлекать из каждой отдельной эмоции крупицы меланхолии, необходимые для того, чтобы человек вырос грустным, задумчивым и совершенно не понимающим мир вокруг него.
Агата взрослая. Она не знает, что приготовить на ужин, какие туфли надеть, что ей нравится и кто она на самом деле. Жестокая, кровавая, непричесанная вещь прошла над ней, так и не задев: то, что люди называют предназначением. Этого можно было почти не замечать, но Агата работала с детьми, учителем начальных классов. Контур ее сердца не был заполнен, и оно медленно, в течение всей жизни, вытекало из грудной клетки. Как же помочь заполнить его другим?
Кактусы на подоконниках, изрисованные парты и стулья, много детей. Они кружили это место в постоянном вихре радости и беспокойства, неугомонные и добрые. Агате нравилось за ними наблюдать. Стояла середина мая, и на работе она предпочитала не усердствовать, только улыбалась и учащенно дышала. Дети ждали от нее перемен и лета.
Позже Агата размышляла об этих последних днях с ожидаемой тоской и частотой.
Это место — вся жалость ее сердца. Оно состоит из бетонных стен и золотых нитей. Они привязывали Агату к себе мягко и настойчиво, так что это было почти осязаемым. Агата в целом легко привязывалась к вещам, которые этого хотели, как человек, не знающий, куда деть всю свою любовь и нежность, как ее распределить. Она бежит от этой силы по узким улицам, между этажей с дрянными квартирами, в которых сидят ласковые хозяева. Где-то дальше находится ее дом.
Уже рядом с ним Агата замечает кошку и садится на корточки, подзывая. Животные подходят к людям с мягким ореолом вокруг и шипучими глазами, а Агата никогда не отличалась подобными вещами. Она часто чувствовала себя злой и хотела, чтобы люди это видели. Так что Агата окружила себя этой искрящейся аурой. Мягкое туловище медленно прячется под елью. Семечко-вертолетик, отклеившееся от соседнего дерева, кружится на ветру, останавливаясь в ее протянутой ладони. Агата чувствует себя несчастной.
Примерно в это время упали первые капли дождя на теплом и немного экзотическом Дальнем Востоке, больше всего известном вещами, которых там уже нет. Упали они в пустом дворе между мрачными пятиэтажками, оставляя непонятный след на пыльной земле. Точка-точка-точка. Три тире. Точка-точка-точка. Тайное послание Вселенной.
***
Ливень хлестал с того момента, как Агата пришла домой. Агате всегда, еще с детства, нравился этот сочный звук. Она этого еще не знает, но река Енисей уже выползает из берегов. Очень скоро Иордан снова восполнится. Праведные, гневные потоки хлынут в нее в изобилии.
Через несколько часов Саша вваливает свое тело в квартиру, промокший и смешной. Сердце Агаты бьется очень быстро.
— Привет! Это ужас какой-то. Я смотрел утром прогноз, и никакого дождя не было.
Бам-бам-бам.
— Господи, иди переоденься в сухое, не лезь ко мне мокрый, — сказала Агата, смеясь и идя за ним в комнату. — Я тоже не понимаю. Можно ошибиться и не распознать будущий мелкий дождь, я понимаю…
— Но не ливень же, ну! — перебивает Саша. — А че, света нет?
Бам-бам-бам-бам.
— Ни света, ни интернета, ни связи. Может, мне завтра не нужно на работу, а я даже не узнаю. Можно шутить про голубя, но в такую погоду даже птицы не взлетят.
— Не, ну я завтра точно никуда не пойду.
Оно наращивает темп, Агата не знает, куда деть глаза.
— Агат? Все нормально?
Они были вместе три года. До появления Саши в ее жизни Агата не знала о существовании человеческой привязанности. Открытой, по крайней мере. Ее родители, дети великой страны, были деловыми и сдержанными. Выращенная в холоде, Агата не могла касаться людей, получить утешение. Она никогда не подходила к близкому человеку просто чтобы прислониться к нему и остаться там на секунду. Ее жизнь была покрыта одиночеством, как позолотой. До появления Саши.
Агата узнала, что он был тактильным. Он гладил ее по руке, касался волос, когда проходил мимо, облокачивался, сталкивался — и все это помогло Агате сейчас подойти и просто обнять его.
Они стоят, мирно покачиваясь. Попытка убаюкать сердце обратно, чтобы молчало. Оно медленно замедляется.
Агата проводит остаток дня с оживленным, сварливым и громким Сашей на их кухне, размазывая свое плохое предчувствие по полу, затыкая им углы.
***
Агата все-таки приходит в школу на следующий день, пробираясь сквозь расползшиеся улицы и грозные волны дождя. Детей в ее классе, ожидаемо, почти нет. Агата всегда, каждую минуту хочет поменяться с ними местами. Стать ребенком и исследовать свой мир заново, не проиграть в этом.
Если разрезать ее, можно увидеть песок или отруби. Гниль мизантропии и скуки. И не надо сейчас про Сартра, оставьте себе этот ум старого, унылого француза, одаренного талантом, но больше воображением. Ее личность и выбор здесь совершенно ни при чем. Дым, вылетевший из сигареты, не убежит обратно. Застреленный Анной Иоанновной голубь не воскреснет. Агата не ела всю свою жизнь. Она понятия не имеет, что выбирать в огромном супермаркете.
Она просто не знала, как выбрать. Как взять бутылку воды, а не разрушить весь магазин. Она не знала, как получить что-то одно, единственно нужное, и остановиться на этом. Как вообще понять, что оно тебе нужно? По каким критериям мы выбираем позу, в которой придется провести всю жизнь?
Ливень не заканчивается. Дети и их понурые головы, падающие с плеч под стук воды. Агата хлопает в ладоши и работает сверхурочно, чтобы сохранить улыбку. Нужно объяснить тему. (Это обыкновенная дробь, разделяющая части целого. Эй! Не спать, Матвей! Число сверху — числитель, а снизу — знаменатель. Она работает по принципу деления. Ну вот, доброе утро).
Познать добро, красоту и истину. Предназначение — такая странная, неуловимая вещь. Ты можешь не понять его или понять слишком поздно, когда умираешь.
***
Расскажите мне о конце света. О том, что находится за морем. За какой границей лежит царство мертвых, и сколько этих царств. Как на самом деле появилась радуга.
Весь мир — проекция, отражение невидимого, бесконечно простирающегося повсюду света, и все это — иллюзия. Мир соткан из вещей, которые ей потакают, которые удобны для восприятия именно зрячими людьми. Но ведь потом мир ослепнет. Старый добрый философский вопрос: если трехглавый орел, персидский ковер и красочная книга с лингвистическими задачами будут блистать там, где этого никто не видит, блестят ли эти вещи вообще? Если весь мир покроется мутной водной гладью, будет ли существовать суша?
Кажется странным, что жизнь продолжается даже после конца света.
Я скажу вам, с чего начать: Англия, девятнадцатый век. В одной из множества рабочих семей рождается мальчик. Ему дают довольно тривиальное имя: Джордж Смит. Он неизбежно вырастет и сядет за стол, где будет переводить один из главных шедевров литературы — «Эпос о Гильгамеше». В нем был некий человек по имени Утнапишти, «Вавилонский Ной», который переждал гнев божий в милом маленьком ковчеге. Так люди поняли, что библейский всемирный потоп – не первый в мировой мифологии. Потом подобные истории встречались у многих народов по всему земному шару (майя, чибча, коража) с общим главным посылом: боги дали человечеству достаточно времени для роста их испорченности, и пора забирать остатки.
Наличие этих мифов действительно легко объяснить. В конце концов, Тигр и Евфрат нещадно разливались. Ну, сейчас на это пожаловаться не смогли бы: всемирное потепление положило свои монеты в общую копилку великой шутки. Уже в двадцатом веке английский археолог сэр Чарлз Леонард Вулли проводил раскопки в шумерском городе Ур. Он понравился журналистам, и прозвали они его человеком, который нашел следы всемирного потопа. Культурный слой, который он копал, закончился, и начался толстый слой речного ила и земли. Ничто там не было отмечено вездесущей человеческой рукой.
Стоит ли говорить о временно счастливых атлантах (жили они на острове, размером больше Ливии, и находится он за Геркулесовыми столпами) или о граде Китеже (вокруг озера, где он затонул, все еще переползают на коленях старушки, просящие у Него за себя да за других)? Так что будет потом? О ком будет сочинена легенда? Когда слишком поздно, это не имеет никакого значения.
(Этот мир — не тот, к которому мы привыкли. На утро после первого похода в школу в дождь Агата уже знала, сколько ей осталось. Как и все остальные. Не было вспышек протеста, ковчегов и улетающих с планеты миллиардеров. Умнейших и глупейших, бедных и богатых ждала одна участь, и они принимали ее. Это была планета смелых, смиренных. Планета Земля).
***
Дни Агаты состояли из череды случаев, когда ей приходилось выходить из оцепенения. Вот она лежит в ванной. Вода медленно идет вверх по ее телу, захватывая его полностью, а потом льется за бортики. Ой. Или вот она стоит на кухне поздним вечером, на подоконнике горит свеча, раззадоривая дождь идти сильнее и дальше. Ну вот, теперь он минует преграду в виде окна и падает к моим ногам, на кухонный пол. Вода прибывает медленно и мягко, лаская ступни. Саша смотрит на меня удрученно и устало. Ой.
Саша переживал это будто легче, или хотел, чтобы так казалось. Свойственный некоторым людям порыв геройствовать.
— Чаю может? — спросил он.
— Я не хочу.
Его взгляд становится требовательным.
— А чего хочешь? Давай сделаем.
— Ничего. Ничего не хочу.
— Знаешь… Это все так нелогично. Мы будто умерли заранее.
Агата, сама того не ожидая, заплакала. Это были солёные и быстрые слезы простого человека. Она бы плакала так же, если бы ей сказали, например, что ее собака умерла, или если бы читала «Не отпуская меня». В мире так много поводов заплакать. Вот вам один из них:
— Я так устала бояться, думать об этом, не думать не получается. Ты окружен этой водой, она стучится тебе в двери и окна, шумит, бесконечно шумит. Я уже схожу с ума от этого грохота, Саш. У меня есть эта жажда открыть все окна и впустить его наконец, чтобы это поскорее закончилось. Я не могу…
— Ты же рисуешь! Ты любишь рисовать, постоянно это делала! Ты ругалась, когда я сыпал сахар в твой чай, а теперь вообще его не пьешь. Ты постоянно смешно оскорбляла меня, и пела песни, и плела эти косички перед сном. Теперь ты не делаешь ничего из этого. Ты понимаешь, что это было реально?
И боже, Агата не могла этого вынести.
Можно услышать, как в глубине мерно дышит Левиафан. Как переворачивается с боку на бок Ктулху. Они проснутся много лет спустя, не сговариваясь, когда по земле будут ходить совсем другие люди. Из невиданных поколений, далеких от нас, как бесконечная рекурсия. Словно мы оказались неважными, незнакомцами на улице, бывшими партнерами невесты на ее свадьбе. Лишь переходной точкой к счастью и хаосу. Агата трет грудь, пытаясь успокоить синяк, которого там нет.
— Сделай мне чай. Пожалуйста.
***
Теперь Агата старается одергивать себя от нежелательных и актуальных настроений. Все становится нормальным настолько, насколько только может быть. Это приводит их к этому моменту: они готовят осьминога в винном соусе. Если бы Саша носил сандалии, а его мать звали Мария, определенно получилась бы отсылка. (Она здесь ни к чему. В такое время, в котором оказались Агата с Сашей, Он не на троне, а распят. Время течет, истекая в форме спирали). Они лавируют вокруг друг друга по кухне и неизбежно сталкиваются время от времени. Быстрый взгляд, задорная улыбка.
Сначала нужно тщательно промыть и очистить осьминога от всего лишнего. На присосках обычно собирается много грязи, а клюв ему уже совершенно ни к чему. Уже сваренного и обмякшего, его следует нарезать на кусочки, а затем очистить от кожи. Саша действительно любит готовить и умеет обращаться с морепродуктами, так что следующие действия с тушением осьминога в вине и специях проделывает он один. Его мощные пальцы колдуют над сковородой, добавляя чуть больше алкоголя, чем следует. Бунтарь. Агата размышляет о пути.
Она имеет представление о расстоянии от кабинета до кабинета, от школы до дома, от дома до парка. Сколько километров ее ногам нужно пройти и какое время это занимает. Сколько летит капля с неба, чтобы упасть на земли, которые Агата любит? Сопоставимо ли это со временем, которое Агата прожила и могла бы прожить? Она может дотронуться до Саши, даже если сделает всего один шаг.
Он довольно силен. Его глаза ярко-голубые, почти синие, как море. (Если подойти к зеркалу и закрыть глаза, то отразится все, чего ты не видишь. Агата закрывала глаза и видела синий цвет. Чудесное явление психосоматики. Очередная шутка). Саше нравится смотреть на облака и выискивать непристойные образы. Он любит тельняшки и холодный ветер. Саша действительно хороший повар. Есть так много способов приготовить человеческое сердце. (Эта любовь многослойна и невыносима).
Когда они садятся есть, все спокойно и мило. Они оба немного устали. Осьминог покупался замороженным недели две назад, и блюдо получается не настолько вкусным, как тогда, когда они пробовали его впервые, в солнечной Греции. Все равно их улыбки, мерцающие в свете свеч, получаются искренними. Агата проглатывает кусок и чувствует, как пронзает горло. Саша наблюдает за ней.
— Ты мне нравишься, — неожиданно говорит он. Внезапная вспышка заставляет Агату переключить внимание с еды на то, как язык Саши скользит по передней части его неба, силясь произнести слово «нравишься».
— Ты тоже мне нравишься, — говорит она и улыбается как можно более мягче.
***
Несмотря ни на что, в какой-то день их затворничества Саша превратился во что-то незнакомое, словно Агате случайно удалось его испортить. Он плохо ел и спал, проводя все дни, безмолвно прижавшись к Агате. Иногда она заставала его на кухне в полном оцепенении, таком же, в каком он нашел ее когда-то. Саша смотрел в окно на дождь. Рядом, тяжело удерживая себя на пластиковых ножках, стояла новогодняя елка. Они оба так ее и не убрали, и пыльные шарики угрожающе покачивались в этом грохоте, который создавала падающая вода ежечасно, ежеминутно. Елка казалась наряженной человеческими останками, великолепная в своем извращении.
Агата смотрела на Сашу и хотела, чтобы все было так, как в начале. Чтобы она могла поселить его в безопасное и светлое место.
Переключение действия: Агата стоит с Сашей в саду одним душным летом. Они тогда только-только познакомились. Их свели друзья друзей, когда их беспокойство и нетерпение насчет них обоих стало выползать из берегов.
Это был французский сад: множество травы, кусты розмарина. Жизнь приносила Агате его запах и лай собак, а также поцелуй в голое запястье.
Ох, подумала Агата. Ох.
Саша отстранился скоро, почти стыдливо. На его лице четко выступало нарушение прежнего поразительного самообладания.
— Я хочу, чтобы ты поняла. — Агата тоже хотела, чтобы Саша понял. Ее дрожащая ладонь медленно опустилась на его щеку, красную от собственной глупости. Это было похоже на возникновение суши: на ее поверхности, сотрясаясь и раскалываясь, вырастали новые леса и долины, пока ее сердце билось неизведанным лихорадочным ритмом. Незатейливая, масштабная сила природы. Агата моргала с разочарованием, боясь того, что она упускает в эти краткие моменты слабости организма.
У Агаты была привычка прятать все воспоминания в кулаке. Теперь она не знает, как вымесить из них что-то более приятное, чем поломанный комок. Это была самая счастливая пора в ее жизни.
Сейчас, в тихом мерцании свечи, она подходит к Саше и обнимает его со спины. Они оба смотрят в окно. Волшебство этих линий, диагонально рыхлящих поверхность грязной воды. Как ей жить, чтобы все на свете были счастливы?
***
Они вдвоем лежат на узком диване, еле помещаясь: какая-то из их четырех ног свисает с края (нет смысла разбираться чья). Их дни теперь пролетали рывками и провалами. Агата смотрит на широкую спину Саши, на горбинку его носа. Он безупречен в своей печали, и сердце Агаты бьется в ленивом, безысходном темпе. В последние дни она начинает замечать свою одержимость Сашей: его настроением, внешним видом и выражением глаз. Тем, как далеко он иногда находится от ее рук и тем, как иногда близко. Она говорит:
— Давай поиграем в игру, — это ее слабая попытка успокоить.
— Какую?
— Просто будем говорить друг другу приятные вещи. Я начну, а ты должен будешь сказать мне что-то хорошее в ответ. Итак, летом от стекол, причем любых, и в зданиях, и в транспорте, пышет летним жаром.
Саша устало прикрывает глаза, а затем жмурится. Пальцы Агаты рассекают поляну его волос, идя против роста. Она терпеливо ждет. Когда руки Саши сжимают ее тело крепче, он говорит. Тяжелый бас его голоса покрывает полы в зале мрамором.
— Когда я влюбился в тебя, тоже шел дождь. Точнее, майская гроза. Было красиво.
— Да. Я помню.
Эта гроза была беспощадной и справедливой, самой сильной на памяти Агаты. Шумная вода била мелкой дробью по земле, размывая следы и тропы. Если бы она вышла на улицу, молния бы прильнула к Агате, как к старому другу. Привет, это я. Я раздвою тебя. Она бы прошлась по ней, как нож по маслу, горячая и сердитая от одиночества. Может быть, так и умер Фаэтон. (Его первой могилой стали недра реки Эридан, ныне скрытой под землей. Это была скромная, маленькая и никому не нужная, кроме милого белого лебедя, плавающего на ее поверхности, речка. Сейчас там нет даже его).
Планета Агаты была охвачена водой, словно огнем.
***
Берега Навплиона омывает Арголидский залив Эгейского моря. Город расположен на побережье этого залива на полуострове Арголида. Археологические раскопки доказали существование города уже в микенский период (его, мощного и практичного, очень часто объединяют с критским: яркое, праздничное искусство. Лабиринт минотавра). Агата с Сашей приехали сюда и тихо стоят у Акронавплии. Большой исторический пазл: акрополь охватывает множество периодов.
Ветер несет с собой ароматы цитрусов и теплой травы, развевает их просторную одежду. Совсем скоро он пойдут ужинать, когда солнце заалеет раной и пойдет ниже, за край земли. А пока Агата смотрит на Сашу. Он часто теряется среди этих ощущений, но еще чаще улыбается. Приветствует неизвестную ему страну и культуру, все, что они могут ему предложить. Он выглядит жаждущим этого, что немного удивляет. И все же я хочу смотреть на него на корме лодки, смотреть посреди пустыни и самого влажного тропического леса. Твои волосы — краснеющая щека. Если время течет по спирали, ты — мой ключ к прерванному циклу.
Они спускаются вниз по холму к ресторану «O Pseiras». Он расположен у подножия горы Паламиди, управляет им милая пара со своими детьми — семейный бизнес. Это сезон, поэтому внутри оживленно и немного беспокойно. Все залито ярким оранжевым светом солнца-мученика.
Им приносят орзотто с креветками, осьминога в винном соусе и тарамасалату. Все это, разумеется, бесподобно на вкус: солено, пряно, и хлеб хрустит в захвате их ртов. От тарелок пышет жаром и морем. У Саши появляются эти восторженные морщинки, прячутся в складках губ и век. Его подрагивающие ресницы и широкая улыбка, когда он без умолку болтает с ней о том или ином историческом контексте блюда. (Агата и ее голод. Дрожащие руки сами тянутся к накрытому столу, пытаясь схватить хоть что-то. На мгновение ей показалось, будто она знает, чего хочет).
Стемнело, и им не хочется возвращаться в отель. Они идут по городу мимо праздничного людского потока. Агата никогда раньше не была на море. Ей нравится, как оно пахнет. Она сюда не вписывается.
А вот Саша, красивый, загорелый Саша, подходит этому месту. Он родился и вырос на море, он — небрежно поднятый парус, сердитый краб в ракушке, волны, почерневшие в грозу волны. Агата хмурится: сгоревшая кожа на правой руке чешется. Она яростно трет ее, но становится только хуже. Саша успокаивает ее, кладет свою прохладную ладонь поверх ее руки. Что-то внутри Агаты вздымается, подобно водным глубинам.
***
Вы считали эпизоды? Если нет, я скажу вам: этот — одиннадцатый. В связи с нашей политикой гипотез посвятим его Марии Магдалине. Ее имя значит «уроженка Мигдал-Эль, превознесенная». Когда Иисуса из Назарета прибивали к кресту, она сидела подле него.
Она нравилась ему, была интересной, удивительной. С ней советовались, она была важна. Мария Магдалина врачевала, крестила и проповедовала. Она была там, когда Иисус воскрес. Она была той, кто протянул Тиберию красное куриное яйцо.
Они убили ее в своих картинах. Она изображается полуголой, отшельницей, блудницей, замаливающей свои многочисленные грехи в затемненных комнатах. Они пишут: Мария Магдалина забеременела от Иисуса, бежала во Францию. Мартин Скорсезе показал ее неистовой и восхитительной. (Она лежит на ярком ложе, очередь вьется по закоулку, гибкая, как хлыст. Загорелая, ничем не прикрытая кожа ластится потом).
Агата лежит на кровати в их спальне. Ее организм не знает, какой сегодня день: он бессмысленно активизирует эту неделю наказания. Неделе не суждено пройти.
Боль тянется в вертикальном направлении, расширяется и сужается без определенного ритма. Можно представить, как делаешь разрез внизу живота, неглубокий, и боль вытекает наружу. Облегчение спрятано в руке, что держит нож с кровостоком.
Она знает, что внутри нее не боль. Это слаженный организм удивительного устройства. Прямо сейчас происходят тысячи процессов, позволяющих ей заплакать, поднять руку к лицу и качнуть суставы в определенном направлении, смахивая влагу. Кровь делает полный круг по ее организму примерно за 20-30 секунд. Примерно столько времени нужно, чтобы зарядить пистолет.
Матрас слева от Агаты проседает, Саша близко, кладет голову ей на плечо и горячие пальцы на живот. Ладонь плещется по коже кругами, медленно. «Сила», — подумала Агата, вспомнив это слово.
— Я говорила тебе, как мама гладила мой живот в детстве? Когда мне снились кошмары, — спросила Агата.
Зрачки Саши медленно перемещаются из стороны в сторону, прикованные к местам, где края его ногтей мягко проходятся по коже, царапая.
— Нет, не говорила.
Агата слабо улыбается. Занавески задернуты. Тени прячутся в складках ее лица, находя убежище.
— Хорошо. Я люблю тебя. Говорила ли я это?
— Да. — Он напрягается. По полу текут мутно-зеленые ручейки воды, лениво увеличиваясь. — Агата. Скажи еще раз.
Сердце обливается кровью, мягкой и душистой. На нем Саша вырисовывает свое имя. Вода доползает до нагретых простыней, идет выше.
