ВЕЧНОСТЬ
сколько времени вокруг,
друг мой, прошло с того момента
закат зевнул
солнце слегло
и тина озабоченно чихнула
и дерево склонилось на бочок
и мы вдвоем под ним в обнимку
и между нами
между нами — всё
и шествие мальчишек-муравьишек
и канонада гусениц-девчишек
и бабочка, коснувшаяся щек
и листик клена между наших ног
рука в руке и пальцы сплетены узлами
и между нами
и над нами
летит комета в том потоке
нашего сознания
мысли о боге
о вечности испытываемого
и о том чтоб жизнь делить
зачем? и так довольно
сказать хочу, что значит жить
кленовый лист упал между страничек
и дочка засмеялась в грудь мою
целую девочку в макушку
я
так
ее
люблю
а мама где-то там…
в Калининграде… то ли в Ливане…
но
земля ее обняла
СМЕРТЬ
А смерть не плачет, только морщит нос —
когда в носу защекотало тленьем.
И чей-то жест, навек застывший, врос
в простынку, пахнущую одиночеством и пеньем.
Вот локоть — как засохший каравай,
вот впал живот, как высохшая груша,
а душу точно суженый трамвай,
от нас умчало, даже не простукав «слушай!».
Всё — тлен. Но тлен не значит пустота:
в нём копошится нечто, ищет ходы,
перебирает рёбра, как листы, с листа,
в слепых глазницах водит хороводы.
Оно не злое — просто нету глаз,
чтоб различить, где Бог, где шкаф с посудой.
Оно рождается в последний, трудный час,
когда мы говорим кому-то: «будь здорова», – что уже не будет.
СТРАХ
Внутри клокочет страх, змеёй свернулся туго,
И шепчет гадко: «Потеряешь нить».
Вдруг мир вокруг покажется мне чуждым,
И я не вспомню, кто я, где мне жить.
Боюсь, что разум мой, что так крепился,
Вдруг даст слабину, рухнет в пустоту.
И все, что я ценил так сильно,
Раствором станет, дымом на ветру.
Боюсь, что маска соскользнёт нежданно,
И миру явится вся тёмная душа,
Что вырвется наружу то, что прятал рьяно,
И станет жизнь моя до капельки чужда.
Боюсь, что сорвусь в крик, в истерику, в безумство,
Разрушу всё, что строил столько лет.
Боюсь, что самообладанье – просто трусость,
И в этой трусости – мой главный смертный грех.
Я ЗАЩЕЛКНУ ЗАТВОРКУ НА СТВОРКУ
Я защелкну затворку на створку,
Я завешу столешную пыль
Паутиной узорно-негорькой,
Где фарфорный разбился костыль.
Пусть останется за дверью стрелка,
Пусть за дверью пыхтит секундант,
Пусть кричит в щель советская грелка –
За стеклом вырастет Нотр-Дам.
На столе, где чернильная кровь,
Где бумага желта, как труп тухлый,
Я оставлю фаланговый плов,
Чтоб я с Шуховым сел, хоть на сутки!
Пусть мышиные лапки за дверью
Скребут крошеньки тьмы,
Я сегодня останусь в доверье
Самой лестной своей празимы.
И когда пересохнут чернила,
И когда испишу я до дна
Эту пыль, что так горька и мила,
Что проклятьем творцу, мне, дана,
Я оставлю на полке томиться
Эту повесть о том, как болел.
А теперь время, чтобы напиться:
Пыл от слабости мой поседел…
