Неправильный темп
В классе всегда стоит ужасный шум. Слышно, как скрипят стулья. Как тикают большие часы над доской. Как Колька с задней парты шмыгает носом. Но громче всего скрипят ручки.
«Вжик-вжик-вжик».
Это весь класс пишет в прописях. Все строчат быстро, не поднимая головы. Колька торопится, отличница Смирнова старается, даже двоечник Сидоров не отстает.
А я сижу.
Марья Ивановна вышагивает между рядами. Когда она тяжело проходит мимо моей парты, доносится запах мела и каких-то старых духов. Она останавливается и вздыхает так громко, будто у нее в груди лежит кирпич.
— Артур, — говорит она. — Ты опять заснул с открытыми глазами? Все уже вторую строчку заканчивают. А у тебя тетрадь чистая.
Она стучит указкой по дереву. Я вздрагиваю. Марья Ивановна твердит моей маме, что я «заторможенный» и мой «темп работы не соответствует возрасту». Она считает меня ленивым. Или просто глупым.
А я не глупый. Я не могу так быстро. Вжик-вжик — и готово. Как они это делают? Они ведь только черкают палочки и кружочки. Они не понимают, с кем имеют дело. Для них буквы — это лишь чернила на бумаге. Мертвые значки.
А для меня они живые.
И я не могу вот так взять и нацарапать их кое-как. Мне нужно с каждой поздороваться. Нужно проверить, как они встали, удобно ли им на линейке.
Пока всё это сделаешь, Колька уже третью строчку дописывает. А я только-только договорился с первой буквой, чтобы она не сердилась.
Кто живет в букваре
Я не знаю, почему другие этого не видят. Это же так просто.
Открываешь книгу — а там целая толпа.
Самая главная у нас — «А». Строгая, высокая, всегда в черном платье. Она напоминает нашу бывшую учительницу, которая однажды забрала у меня из рук пластилинового зайца и сказала, что в школе нужно учиться, а не лепить. Эта буква всегда стоит в самом начале, прямая как струна, и никогда не позволит себе развалиться на строчке. Стоит мне провести перекладинку чуть криво, как она поджимает губы и пронзает меня ледяным взглядом. Приходится брать ластик, стирать и просить у нее прощения.
Зато «Б» — совсем другое дело. Это мой самый верный пес. У него толстое, мягкое пузико в самом низу и задорный хвостик, поднятый кверху. Когда я пишу «Б», мне кажется, будто я глажу настоящую собаку. От него даже пахнет уютно — теплой шерстью и старым пледом. Он всегда мне рад, как бы криво я его ни нарисовал.
Но не все буквы такие покладистые. С «В» и «Г» — настоящая беда. «В» — пухлый, неповоротливый купец. Он носит два жилета сразу и вечно пыхтит, что ему мало места. А «Г» — высокий, худой и ужасно вредный тип. Он постоянно сутулится и норовит ткнуть «В» в бок своим острым козырьком.
Когда Марья Ивановна вызывает меня к доске и приказывает: «Читай слово!», она думает, что я забыл слоги. А я смотрю на доску и вижу, как сутулый «Г» опять наступает на ногу пухлому «В». Они ссорятся. Толкаются. А за ними прячется маленькая, испуганная «Е». И мне нужно не звуки произносить, а сначала как-то их всех успокоить. Я стою у доски, как милиционер на перекрестке, и пытаюсь навести порядок в этом столпотворении. Это так тяжело, что у меня даже ладони потеют.
В моем мире слишком много жителей, чтобы по нему бегать. В нем нужно ходить на цыпочках.
Солдатик
Прозвенел звонок. Началась перемена.
В коридоре стоял такой гвалт, что у меня заложило уши. Все куда-то неслись, кто-то бросал портфель, кто-то визжал. Я сел на подоконник в самом углу и открыл свою тетрадь.
Тут ко мне подбежал Колька. От него пахло сладкой жвачкой и столовским обедом. Лицо у него раскраснелось от бега. Колька вообще казался неуловимым — он ни секунды не оставался в покое: то смеялся во весь рот, то хмурился, то размахивал руками, из-за чего его очертания словно размывались.
— Эй, Артур! — крикнул он прямо мне в ухо. — Глянь, чего выменял!
Он сунул мне под нос зеленого пластмассового солдатика. У фигурки не хватало руки, а лицо совсем стерлось.
— Давай играть! — Колька дернул меня за рукав. — Ты будешь за снайперов, а я нападаю! Бу-бух! Тра-та-та!
Он запрыгал вокруг меня. От него исходило слишком много шума. Я смотрел на него, и внутри всё сжималось от усталости. Сегодня они зовут тебя играть, а завтра смеются над тем, как долго ты стоишь у доски.
Я опустил глаза на страницу. Там, на полях, сидел мой пес «Б». Я нарисовал его ровно, четко, карандашом «Конструктор». Я знал его характер до последней черточки. Он не кричал «тра-та-та» и не дергал за рукав. Он просто ждал.
— Не хочу я в солдатиков, Коль, — сказал я и прикрыл страницу рукой, чтобы приятель случайно не задел моего пса.
Колька остановился. Лицо у него сделалось обиженным.
— Ну и сиди один, как пень! — фыркнул он, развернулся и убежал.
Я посмотрел ему вслед. Его красная макушка быстро мелькала между другими ребятами в коридоре. Мне вдруг захотелось крикнуть: «Коль, постой!» — и показать ему «Б». Но, глянув на свою ладонь, я понял, что он увидит только серый карандаш. Я промолчал.
Настоящий друг
Вечером дома я закрылся в своей комнате. На кухне звякали тарелки — мама накрывала на стол. За окном гудели машины. Весь этот огромный, суетливый мир пытался пролезть ко мне сквозь щель под дверью.
Мама заглянула ко мне. Она спросила, хочу ли я тефтели, и улыбнулась так, будто всё в порядке. А я знал: Марья Ивановна уже звонила ей и докладывала, какой я медлительный.
— Ты опять весь вечер молчишь, Артурчик, — тихо сказала она и погладила меня по плечу. — Всё хорошо?
— Да, — сказал я.
Она вздохнула и закрыла дверь.
Я смотрел на темное дерево, за которым свистел чайник и стучали ложки, и подумал: наверное, в детстве она тоже очень хотела завести питомца. Чтобы рядом находился кто-то, кто понимает тебя просто так. Но маме повезло — ей купили живую собаку, которая лаяла и грызла тапочки.
А мне не нужно было идти в зоомагазин. У меня уже всё было.
Я сел за стол, включил настольную лампу и достал тетрадь. На полях красовалась красная двойка. Марья Ивановна вывела её с таким нажимом, что бумага почти прорвалась. Эта отметка напоминала злую, горбатую птицу, которая прилетела клюнуть меня в нос.
Но здесь, в уютном желтом свете, она оставалась просто высохшей краской.
Я взял свой самый мягкий карандаш. Не для домашнего задания, а для себя. Осторожно провел линию вниз, потом вывел полукруг. Я нарисовал большого, пушистого «Б». Грифель зашуршал по бумаге, и тепло разлилось по моей руке. Мой пес приветливо вильнул перекладинкой со страницы. Он помещался в моем кармане, он никогда не старел и не болел.
Потом рядом встала «А». Теперь она уже не казалась колючей, а молча стояла на страже, охраняя покой моего друга.
Но сегодня я решил не останавливаться. Я позвал остальных.
Из-под грифеля тяжело появился пухлый купец «В», привычно одергивая свои тесные жилеты. За ним, сутулясь и оглядываясь, пришел длинный, вредный «Г». Следом выкатился круглый «О», который вечно всему удивлялся, и тихонько встала скромная «Л» в своем сарафане. И даже гордая, капризная «Я» пришла в самый конец строчки.
Они выходили один за другим, пока не собрались все тридцать три. Я смотрел, как они укладываются на линейке. Капризная «Я» немного подвинулась, уступая место скромной «Л», а сутулый «Г» перестал колоть козырьком пухлого «В». Им бывало тесно, но они умели мириться и пускать к себе других.
И глядя на них, я вспомнил Кольку. Его зеленого пластмассового солдатика — без руки, со стертым лицом. Наверное, такому солдатику очень одиноко без верного пса. Да и Колька на перемене прыгал вокруг меня не назло. Ведь одному играть совсем не интересно.
Карандашом «Конструктор» я вывел на свободном месте своего «Б». Толстое пузико, задорный хвостик.
— Послушай, — шепнул я ему. — Завтра у тебя появится важное дело.
Пес дружелюбно вильнул графитовой черточкой.
Завтра я приду в школу. И когда на перемене Колька снова подбежит к моей парте, я не буду закрывать тетрадь ладонью. Я аккуратно оторву этот кусочек бумаги и протяну ему. Он посмотрит на меня удивленными глазами — круглыми, точь-в-точь как моя буква «О».
А я тихо скажу:
— Это собака. Она пойдет в разведку с твоим солдатиком.
