Дверь распахнулась, послышался тягучий скрип. В мастерскую вошёл старик с бородой по грудь. Он не спеша подошёл, положил руку на плечо и похлопал.
— Господин Шуберт, наш урок с вами окончен, можем проститься. — Он наклонился и прищурился, рассматривая работу ученика. — Неплохо, господин, но всё же анатомия ваша хромает. Вы не пробовали тренироваться на отдыхе?
Учитель отошёл к старому окну мастерской, покачивая головой из стороны в сторону, и явно не довольствовался своим учеником.
— До свидания, господин Хартманн, — донеслось через пару минут.
Старик только успел открыть рот, как дверь за его спиной была захлопнута. Шуберт ушёл.
На улицах шёл нескончаемый проливной дождь, надоевший населению. Шедший 1891 год оказывался не самым удачным, так как не было времени расцвета природы, дающего творцам всю свою энергию для картин.
Шуберт шёл, удлиняя каждый свой шаг. Он держал над собой плащ, укрывая себя от крупных капель. Мысли витали в серых, угрюмых тучах: «Разве искусство должно иметь границы? А что, если показывать окружающее чувствами, рассказывая о нём каждым броском кисти?» Ему не были по душе правила живописи, построения, но так или иначе он использовал их, как и все остальные.
Венцель Шуберт не был многословен, ему нравилось прочувствовать ситуацию, чтобы ощутить вкус на языке. Этот двадцатилетний юноша был настолько одинок, что проходящие мимо немцы называли его чудаком. И только изредка, дома, в Мурнау-ам-Штаффельзее, его собеседником был конь, проходящий по глухому полю. Однажды, после долгого рассказа о своей скудной жизни, он прозвал его Вильгельмом. Этим именем и звался его двоюродный брат, который раз в сезон привозил масляные краски из столицы, — художник на них и работал.
У кафе за столиком сидел мужчина в возрасте сорока лет, столько ему было с виду. Его лицо казалось задумчивым, мысли наверняка были о кренделях. Да, именно туда он и смотрел, покуривая сигару. Крендели лежали на расписной тарелке в кафе напротив, заманивая не столько прохожих, сколько его самого. Но бедность не позволяла этому мужчине купить и насладиться сладостями. Знал это чувство и Шуберт, который сидел за углом старого дома и маслом пытался изобразить твёрдое, вдумчивое лицо бедняка.
Кисти ложились на холст, изображая не анатомическое лицо, а серую тумбу, рядом с которой стоял белый стол, а на нём — дорогая ваза с чистыми, как мел, геранями. Можно подумать, художник изображает предметы, стоящие перед ним, но Шуберт изображал мысли мужчины, сидевшего в восьми метрах от него.
Закончив работу, живописец вновь взглянул на мечтателя, тот всё ещё находился на том же стуле. Теперь он сидел без своей сигары, голова его была опущена, взгляд устремлён на стол. Шуберт встал с дряхлого табурета, снял холст и уверенными, длинными шагами направился к мужчине.
— Заберёте ли вы, господин, свои мысли? — Холст был протянут до уровня глаз неизвестного.
Мужчина повернулся и искривился, приняв слова за оскорбление. А после уже заметил и холст с тумбой, столом и вазой.
— Что за нелепицу вы мне показываете? Что это?
— Ваши мысли, господин.
Шуберт вручил работу в руки бедняка и выпрямился.
— Забирайте, я не желаю хранить у себя то, что мне не принадлежит, — после этой фразы он удалился прочь.
До вечера он скитался по улицам, наблюдая за эмоциями, ссорами и за кошкой, которая отчаянно пыталась найти себе пищу. Под закат дорога Шуберта привела на Мюнхенский вокзал, где уже скоро должен был отправиться паровоз. На вокзале пахло керосином, носильщики затаскивали груз первого класса, и за пассажирами строго наблюдали кондукторы. У третьего класса стояла целая толпа крестьян. Шуберт приблизился к очереди и пробился в вагон. На этот раз ему повезло — некоторые места у окон были свободны. За минуту зашло двадцать человек, вагон пропах табаком, стало невыносимо душно, но это было вполне привычно для пассажиров.
— Господин, а вы не находите, что в последние месяцы погода в Мюнхене помрачнела? Ранее было чище и свежее, — донеслось до ушей Шуберта после того, как паровоз двинулся.
Художник оторвал свой взгляд от окна. Перед собой он увидел даму, у которой первым, что он заметил, были красивые глаза. Их цвет напомнил Шуберту зелёную рощу после дождя.
— Да, вероятнее всего, — он посмотрел на деревья, проносящиеся мимо. На улице шёл очередной дождь, но ливнем его не назвать, скорее морось.
— Вы когда-нибудь задумывались о том, почему такое происходит?
— Ледяные святые, полагаю, пришли.
— А мне мои ученицы твердят, что барсук в феврале тень свою увидел, — девушка слегка улыбнулась.
— Вы преподаёте?
— Я работаю учительницей в школе для юных дам, в Мурнау.
В Мурнау-ам-Штаффельзее дождь прекратился, но из-за грунтовых дорог теперь стояла непролазная грязь. Шуберт проходил район курортников, где с самого утра стояла приятная, активная обстановка. Приезжие общались между собой и делились впечатлениями о прогулках, их лица были светлыми, а одежда совпадала с последней мюнхенской модой. Шуберт не вписывался в этот очаровательный круг, он следовал в район местных жителей, абсолютно не похожий на этот.
На окраине города его ждал деревянный дом, расположенный рядом с полем. Поле служило Шуберту любимым местом, здесь он мог спокойно заниматься творчеством.
Заходя в дом, Шуберт сразу же снимал свои мокрые ботинки и шёл проверять свои картины, развешанные вдоль стены. Он знал наизусть каждую свою работу, вплоть до набросков, а также боялся, что их кто-то украдёт. По привычке Шуберт начал вешать одну картину на место другой, вся комната была в недопонятой живописи. Сам он не понимал, отчего пишет не так, как все, а по-своему. Ему нравилось передавать эмоции, текстуру и форму на холст, но только простым языком.
Наутро Шуберт оставлял сон и шёл творить. Брал он с собой всё: от ветхого табурета до полупустых тюбиков краски. По полю проходил конь Вильгельм, Шуберт решил писать его да глухую пустошь на заднем фоне. Краски химозно пахли, кисть ложилась на грунтованный холст уверенно, без малейшего права на ошибку, а сам взгляд Шуберта был устремлён строго на работу и натуру.
— Почему ваше небо фиолетовое, а не голубое? — раздалось позади художника.
Обернувшись, Шуберт увидел засвеченный женский силуэт. Он не мог уловить внешность и эмоцию из-за солнца, но рост дамы составлял не больше шестидесяти восьми баварских дюймов, телосложение было средним, а также присутствовали изящные руки, которыми она держала небольшую корзинку.
— Мой взгляд на небо таков, — ответил он кратко.
— У вас очень интересный взгляд на наш мир, господин, — она поправила воротник своего скромного платья. — Вы, должно быть, не узнаёте меня.
Дама обошла с другой стороны, теперь Шуберту было видно её лицо. Она оказалась учительницей с паровоза, которая завела разговор о погоде.
— Я учительница здешней школы для дам, — её голос звучал мягко. — Фрейлейн Шарлотта Беккер.
— Господин Венцель Шуберт, — художник неуверенно, аккуратно пожал её руку.
— Господин Шуберт, не помешаю ли я вам, если немного понаблюдаю за созданием картины?
— Полагаю, что не помешаете.
Шарлотта отошла от Шуберта на семь футов, он же продолжил писать как ни в чём не бывало. Она выстояла ровно четыре часа, иногда прохаживаясь к коню и обратно, время от времени задавая краткие вопросы Шуберту.
К завершению работы художник начал закрывать тюбики, он думал, что девушка ушла от него, не дождавшись конца. Да и кто бы стал, кроме художников, тратить своё время впустую? Но вот к Шуберту приближалась тень.
— Господин, а кто изображён у лошади? — проговорил женский голос.
На холсте было написано бескрайнее поле, конь и девушка, стоявшая возле.
— Вы, фрейлейн Беккер, — он собрал все материалы и протянул ей холст. Ещё минуту она рассматривала каждый мазок.
— Это чудесно, господин.
— Вы можете забрать её с собой, если вам угодно.
— Что вы, как я могу…
— Здесь изображены вы, поэтому имеете полное право, — Шуберт мягко улыбнулся оттого, что глаза девушки заблестели, и в этом не было вины светлых лучей солнца.
— Я у вас в долгу, господин Шуберт.
Господин Шуберт с фрейлейн Беккер продолжали общение на протяжении всего летнего сезона. Они оба любили искусство, замечали то, что не видели другие, и всё это вдохновляло Шуберта на новые композиции. Художник тайком изображал Шарлотту на льняном холсте: её изумрудные глаза, улыбку в тёплом свете и каштановые волосы на ветру.
Четырнадцатого ноября Шарлотта Беккер и Венцель Шуберт связали себя узами брака. Они обвенчались дождливым осенним днём в церкви Святого Николая. Кроме них и священника, в церкви не было ни единой души. Медового месяца у них не было, но спустя пару недель они купили свой общий дом — какой хотела Шарлотта. Но и Шуберту предоставлялось удовольствие в том, что вид из окон был на поле, за которым виднелись Альпы.
— Здесь линия должна быть острее, — Хартманн вёл остриём карандаша по работе Шуберта, исправляя построение.
Шуберт прокашлялся в платок три раза, слегка бледнея.
— Что это с вами сегодня? Вы уже десять раз прокашлялись в свой платок.
— Вероятно, господин Хартманн, обычная простуда, зима всё же началась, — хриплым голосом ответил ученик.
— Впрочем, ладно, — он отдал ему карандаш. — Я оповещён, что вы женились. Надеюсь, брак вас успокоит и вы наконец возьмётесь за изучение анатомии. Я-то знаю, что вы ничего не учили в летнее время.
Шуберт не отвечал на слова и различные ворчания господина Хартманна, так как говорить он практически не мог.
Спустя время обучения в Мюнхене Шуберту становилось с каждым разом всё хуже. В тихой съёмной комнате он проснулся от приступа кашля. Прокашлявшись и открыв глаза, Шуберт увидел алые пятна крови на своей подушке. Его голова болела из-за резких порывов кашля. После этого случая, уже больной, он отправился домой в Мурнау.
Шарлотта бегала из одного конца дома в другой, вспоминая все способы лечения. Комната Шуберта пропахла креозотом, дымный и тошнотворный запах пропитал подушку и его рубашку насквозь, кашель становился только глубже.
— Что же это, Шуберт? Что с тобой? — Шарлотта сидела возле лежачего, держала его за бледную горячую руку и поила козьим молоком.
Ночью она не спала, всё так же сидя рядом с Шубертом, которого время от времени бросало в жар.
Весь декабрь Шуберт мучился с оказавшимся у него туберкулёзом. Он худел, не мог больше садиться за мольберт, но тем не менее просил Шарлотту приносить ему краски и холсты. Последней его работой стала сама Шарлотта — сидящая и улыбающаяся ему, верующая в то, что совсем скоро он поправится.
Его похоронили на третий день, ранним утром. Стояло серое небо, которое когда-то Шуберт писал. Шарлотта стояла у края могилы одна, лишь священник читал латинские слова, только вот она его не слышала. Гроб опустили в промёрзшую землю, и стук комьев по дереву показался ей самым страшным звуком в жизни. Потом наступила тишина.
В конце января Шарлотте Шуберт пришло письмо из Мюнхена. Она раскрыла его, усевшись в кресло.
«Дорогая Шарлотта!
Извини, что так долго не писал тебе. Мне известно о твоём горе, я искренне сожалею и надеюсь, что ты скоро поправишься. Пишу тебе с просьбой о помощи. Я сильно болен и страшно боюсь, что болезнь унесёт меня в иной мир. Я прошу тебя приехать в Мюнхен.
Твой брат, Эрих Беккер.»
Через неделю Шарлотта уже находилась в Мюнхене. Она взяла с собой все свои вещи, а в особенности картины её покойного мужа. Брат был действительно болен. Шарлотта тщательно ухаживала за ним и вызывала врача. Господину Беккеру становилось лучше. Однажды вечером он увидел, что его сестра рассматривает какие-то картины.
— Что это за картины? — Эрих обратился к ней спокойным тоном.
— Творчество господина Шуберта, — Шарлотта раскладывала одну работу за другой. — Я не могу на них больше смотреть…
— Может, мне продать их? Не сейчас, но когда-нибудь… Кто знает? Может, люди и до такого творения доживут.
1911 год. Русоволосая дама принесла пожилой женщине только что вышедшую газету. Женщина села в кресло и развернула бумагу, которая пахла типографской краской. Дочь села рядом с матерью и заглянула в газету.
«Мюнхен, 15 февраля.
В галерее Таннхаузер открылась выставка общества „Синий всадник“. Русский художник Василий Кандинский, возглавивший группу, представляет публике картины, на которых нет ничего — ни людей, ни домов, ни деревьев. Лишь пятна, линии и цвет отображались на них.
Критики спорят. Одни называют Кандинского шарлатаном, другие же считают, что он открыл „духовное в искусстве“. Сам художник говорит: „Я пишу не то, что вижу, а то, что чувствую“.
Почувствует ли это публика — пока не ясно. Ясно только одно: имя Кандинского теперь у всех на устах».
