Липкая, изнуряющая жара. В голове словно чугун разлит, уже не страшно. Ужас, парализующий, животный, уснул, утомленный; маленький Витька еще не знает, как и чем это объяснить, но город оставлен, его заняли немцы, звенящая тишина повисла в крошечной квартире на втором этаже домика у железнодорожной станции.
В памяти пятилетнего Витьки все крутится вокруг небольшой комнатушки, где он живет со старшим братом Юркой, тот уже большой, ему скоро четырнадцать. А Витя — младший брат, он все плохо понимает, но рядом потрепанный клоун Петрушка, с ним можно говорить обо всем, даже о том, что идет война. Он, Петрушка, отлично знает, что папа Юры и Вити — машинист на железной дороге, у него какая-то бронь, поэтому его фронт здесь, в родном городе. И вот немцы…
Их заселили в привокзальную квартирку, в которой так мало места для самих хозяев, семью тут же выгнали в детскую. А родительскую комнату заняли громкие, страшные, чужие люди. Они говорят на непонятном языке, их страшно боится мама, а Юрка смотрит исподлобья, с ненавистью. Папу куда-то увели, мама говорит шепотом о нем. Витя еще ничего не понимает, он смотрит на происходящее вокруг большими голубыми глазами.
Именно эти глаза цвета небушка в ясный день , словно магнит, тянут одного из солдат. Где-то там, в Германии, у него мальчишка примерно такого возраста, у него тоже есть любимая игрушка, только это мишка, а еще сын его не слышит грохота взрывов, не знает звука немецких военных машин, не цепенеет от ужаса, потому что смерть ходит совсем рядом. Вот только глаза у него почти такие же, как у хозяйского мальчишки. И совсем не жалко поэтому из своего солдатского пайка дать русскому Витьке плитку настоящего немецкого шоколада. Солдат сует ее мальчику тайком, чтобы русская мать не видела.
В первый раз Витьке было так страшно брать эту плитку, вдруг немец сейчас засмеется и не просто ее отберет, а ударит толстой волосатой рукой, выстрелит из своего пистолета, торчащего из кобуры, повешенной намеренно на стул (даже маленькие русские должны трепетать от ужаса). Голубые глазки помутнели, словно в ненастье, вот-вот прольются ливни детских слез.
— Бери, бери, малыш, не бойся, — громко фыркает на ломаном русском языке «постоялец».
И вот Витя уже на улице, собрались вокруг приятели, вместе они делят шоколад, такой приятный на вкус, сладко тающий во рту. А вечером так страшно обо всем рассказать Юрке, брат целыми днями где-то пропадает, шепчется о чем-то с мамой, нет, лучше погодить, а о шоколаде рассказать Петрушке.
Тот немец еще не раз предложит свою плитку Витьке, сначала попробует робко взлохматить вихры густых волос на макушке мальчишки, потом будет делать это уверенно, не обращая внимания на цепенеющую от страха женщину, мать ребят. Пусть боится, они пришли в эту страну хозяевами, ее дети должны быть благодарны ему и его сыну, знать свое место, вот только эти голубые глаза…
А жизнь продолжается. Юрка говорит братишке, что уйдет, немцы начинают хватать на улицах ребят-подростков, чтобы отправлять на работу в Германию, поэтому лучше спрятаться в пригороде у дальних родственников; не надо Витьке брать шоколад у немца, пусть подавится своей плиткой, а если совсем станет страшно, то есть для храбрости пистолет, это старая, отполированная старшим братом небольшая палка, очень похожая на настоящее оружие. Не робей, Витька, ты теперь охраняешь маму, с тобой остается Петрушка, внутри которого твоя тайна — пистолетик.
Вот так пропал Юрка. И еще очень страшно за папу. Мама узнала, что фашисты хотели его расстрелять, но он сумел сбежать (уже после освобождения города станут известны подробности этой истории: Петра Романовича вели на расстрел, один из конвоиров знаками спросил, есть ли у арестанта дети. Машинист показал на пальцах, что трое, ладонью — рост мальчишек, подросток и малец, затем сложил руки и покачал воображаемого ребенка: Валюшка совсем кроха, младенец. Румын , как мог, объяснил, что будет стрелять в воздух, а Петр пусть бежит. Все кажется невероятным вымыслом, но так на самом деле и было. Многих же горожан ждала совсем другая судьба: расстрелы, пытки, угон на работы в Германию.)
Совсем стало худо семье после таких событий. Приходили с обыском, а немцы-квартиранты словно озверели, стали грубыми, кричали, так что мальчишка сжимался в ужасе, и только верный Петрушка придавал ему смелости: надо защищать маму и Валюшку. А еще этот проклятый шоколад, теперь немец ел его смачно на глазах голодного ребенка и смеялся. Смеялся недолго, как-то незаметно стал мрачнеть, там, в милой Германии, заболел его сынишка, тошно отцу в этом паршивом городишке, а тут еще голубые глаза русского мальчишки так напоминают о родном доме. Их теперь каждый день гоняют на расстрелы , на окраине города массово уничтожают пленных из военных и местных. А в самом городе по опустевшим улицам ползут душегубки : в них сжигают мужчин, женщин, подростков, детей. Смотреть на это тяжело даже им, немцам, легче становится, если выпьешь.
Все чаще квартиранты напивались, требовали грубо еды, незаметно женщина превратилась в тень, боялась попадаться им на глаза, прижав к себе сына и дочь, тихонько сидела в детской. А в большой комнате звучала надрывно пластинка с немецкой певичкой, слышался звон бутылок, лаяла немецкая речь.
Дверь в детскую распахнулась, немец влетел, схватил мальчишку и выволок его на середину большой комнаты.
— На, бери шоколад.
Витя глядел исподлобья, откуда твердость только взялась в тщедушном тельце. Тогда что-то звериное, злое и хищное поднялось со дна и яростно забилось в немце.
— Ненавидишь нас, паршивый мальчишка?!
Грубые руки в один миг взмели малыша вверх, к самому лицу.
— У, эти проклятые голубые глаза… Не смотри так, паршивец! Ненавижу!
Взгляд мальчишки ледяной, твердый и застывший. Фашист со всей силы швыряет Витю на пол, опять хватает, детские ножки ниточками болтаются в воздухе, руки малыша слабеют, Петрушка сползает из них, обнажив деревянный пистолетик… Но пятилетка не отводит взгляд, упрямо смотрит в глаза, мутные, красные, животные. Волосатые руки шарят по столу и стулу в поисках кобуры, вот нащупали холодную сталь пистолета…
Не бойся, Витенька! Фриц настолько пьян, что ты легко вывернешься из жирных, липких, несущих смерть пальцев и убежишь, схватив верного Петрушку и деревянный пистолетик. За тобой — мама с Валюшкой. Теперь у вас нет дома, но есть жизнь, добрые люди помогут вам спрятаться.
***
Из всех участников этой истории сейчас жива только Валентина, ей уже немало лет, она, конечно, не помнит, что тогда, осенью 1942 года, происходило в их тесной квартирке возле армавирского железнодорожного вокзала.
Много еще детских воспоминаний дедушки хранится в семье о военном и послевоенном времени. И разоренный, растерзанный немцами за несколько месяцев оккупации город был восстановлен, и уцелевшие его жители не жаловались на голод, радуясь первой зеленой травке: вот и суп можно будет варить, Витя разделил общую эту судьбу города и страны, никогда не жаловался: ничего страшнее тех горьких минут в лапах пьяного фашиста уже не случилось.
А я эту историю знаю со слов своей мамы, ее брата и сестры — все они дети Виктора, такие же голубоглазые, как и отец. И только у меня, его внука, глаза зеленые, с маленькими карими крапинками. Мама говорит, они для того, чтобы никогда не забывать тот горький шоколад, я должен рассказать эту памятную для семьи историю без срока давности, она тоже часть той страшной войны.
