XIII Международная независимая литературная Премия «Глаголица»

I

Мгла уже целиком заволокла небо, на котором то тут, то там, вспыхивали всё новые и новые звёзды, тяжёлые облака, доселе заволакивавшие небо, в страхе умчались прочь от притягивающего взгляды сияния сотен и тысяч рассыпавшихся по небу звёздных крупинок. Вот показалась бледная луна, почти полная. Ночь ясна, стало быть, завтрашний день обещает быть морозным. Хотя куда уже холоднее? Морозы царили в последнее время страшные, лютые, посему сидящие вокруг полыхающего костра русских унтер-офицеров старались как можно скорее согреться, то и дело толкая друг друга, чтобы оказаться поближе к огню.

— Не сладко, небось, французам приходится, — усмехнулся рыжий и краснощёкий Зельцов, помешивая уже почти готовую кашу в котелке, — у них там, говорят, и зимы-то нет!

— Как это, нет зимы?! – удивился курносый, круглолицый Порожкин, протягивая к костру продрогшие руки, — Брешешь!

— Да ничего ты, дуралей, не смыслишь, — покачал головою Зельцов, — зима-то у них есть, куда ж денется, просто тёплая она, ну, как лето наше, почитай.

— И что, они и снегу никогда не видали?

— Ну, почему же не видали? — хмыкнул Зельцов, — Вот теперь у нас-то и повидали!

Все дружно рассмеялись.

— Скучно там, наверное, без зимы-то, — заметил зеленоглазый Барышев, который, собственно, зиму любил, он и родился зимою: в самые крещенские морозы, да и к холоду был не особенно чувствителен, лучше всех переносил нынешние условия, — вот они и такие хилые, что без зимы живут, чай, говорят, больше от холода померли, чем от нас-то!

— А мне кажется, без зимы хорошо, — пожал плечами Порожкин, — ни шуб, ни заготавливать ничего не надо, и всё у тебя круглый год растёт, живи да радуйся.

— Нет, братцы, этак совсем помереть можно, хоть бы и от жары, по мне так лучше пущай морозы, чем духота.

— Да перестаньте вы собачиться уже! – прервал разговор Зельцов, — Каша готова!

Отовсюду послышались одобрительные возгласы, застучали ложки, но не успели унтер-офицеры даже приняться за еду, как в располагавшихся неподалёку высоких кустах послышался странный шорох. Первым это заметил Барышев, который обладал довольно-таки чутким слухом, однако сначала подумал, что это животное какое, заяц, или ещё кто. Но шорох всё приближался, становился громче, слышно было, что ступали по снегу сапоги.

— Братцы, французы! – воскликнул Зельцов, увидевши край мундира. Унтер-офицеры тотчас встрепенулись, похватались за ружья и, зарядивши, направили их на кусты, застывши в ожидании. Вскоре, раздвинув колючие ветки и что-то пробормотавши, на поляну выбрались, прихрамывая и утопая в снегу, два человека (хотя, признаться, сложно было назвать людьми эти тощие, трясущиеся, укутанные в лохмотья фигуры).

— C’est un officier! Il a des informations importantes pour vos supérieurs! (Это офицер! У него есть важные сведения для вашего начальства!) – проговорил дрожащим голосом тот, что пониже, и чьи лохмотья были совсем уж плохи.

— Барышев, вот ты у нас такой умный-разумный, ну-ка, что он там бормочет? – не опуская ружья, криво улыбнулся Зельцов.

— Офицер, говорит, — отозвался Барышев, оглядывая французов, — офицера отведём к Ивану Алексеичу, этого…

— …да пристрелим обоих, да и дело с концом, а! Чего с этими французами возиться? Припомним им, гадам, Москву! – возмутился Зельцов.

— Нет, Зельцов, так нельзя, — покачал головою Барышев, опуская ружьё, — что они не люди, что ли? Надобно к Ивану Алексеичу отвести.

— Да я сейчас…

— Кто из нас старший унтер, ты или я? – рявкнул вдруг Барышев, что вообще ему было очень несвойственно, но тут же сбавил тон, — Веди, братец, вот этого к Иван Алексеичу… — как только Порожкин сделал шаг на встречу офицеру-французу, опустивши ружьё, тот пошатнулся и вдруг грохнулся в снег, ведь подчинённый не сумел уже его поддержать.

— Чего это он? – Порожкин присел рядом с упавшим французом и притронулся к его лбу, но тотчас отдёрнул руку, — Холодущий! Помер, кажись!

Так и было. Офицер не дышал, сердце его больше не стучало… Сопровождавший его солдат присел рядом с Порожкиным и вопросительно поглядел на него. Порожкин же сложил руки на груди крестом, как складывают руки покойникам, мол, всё, помер твой офицер. Солдат ахнул и схватился за голову:

— Non, non, non! Mon capitaine! (Нет, Нет, Нет! Мой капитан!) – шептал он, схватившись за ледяную мертвецкую руку, — C’est pas possible! Tout le monde se repose, tout le monde… Notre bataillon… Tous… (Не может быть! Все полегли, все… Наш батальон… Весь…) – Барышев разглядел, что на белых от снега ресницах его блеснули слёзы, и покатились, видимо, дальше вниз, по скрытым за каким-то тряпьём, которое и на шарф-то не походило, щекам.

— Глядите-ка, плачет, — проговорил медленно Зельцов.

— А что ты думаешь, — вздохнул Барышев, — не плачут они, что ль? Ну… — он положил руку французу на плечо, тот резко повернул на русского голову, — чай, люди ж они всё-таки… Ну, вставай, вставай, — Барышев сделал французу знак рукою, чтобы он вставал с колен. Еле-еле поднявшись, солдат пошатнулся и чуть было не упал, благо Барышев успел его поддержать, — пойдём давай, смелей, не бойся, — Барышев отвёл француза к костру, остальные двое последовали за ним. Усадивши ничего не понимающего и ошеломлённого француза рядом с собою к костру, унтер-офицеры уселись сами и продолжили прерванную появлением внезапных гостей трапезу. Француз сначала сидел молча, только тихо всхлипывая, потирая друг о друга окоченевшие руки, торчащие из рукавов рваной шинели, и то и дело поглядывая искоса на Барышева и его товарищей. Затем, чуть осмелев, француз протянул к костру свои синие, трясущиеся ладони, не спуская с русских взгляда голодных, уставших, измученных тёмных, как беззвёздное небо глаз, которые несколько заслоняли растрёпанные, будто поседевшие от инея чёрные кудри. Барышев вскоре заметил этот взгляд, взгляд, удивлённый таким обращением, взгляд всё ещё настороженный, ожидающий, но главное: отчаянный, в котором выражалась вся готовность этого человека сделать всё, что угодно за один только кусок хлеба.

— На, возьми, — Барышев протянул французу свою деревянную тарелку вместе с ложкою, где каши осталось ещё довольно порядочно, — поешь, а то голодный, небось.

— Да чего ты с ним всё разговариваешь? Он ж по-русски не знает, – фыркнул Зельцов, — ещё и еду свою отдаёшь… Так он тебе твоё добро-то не вернёт.

— И что? Брось.

Француз, удивлённо выпучив глаза, уставился на протянутую тарелку.

— Ну, бери! – улыбнулся Барышев. Француз показал дрожащей рукою сначала на кашу, а потом на себя, словно спрашивая, точно ли ему сей дар предназначался, — Тебе, тебе, ну, давай, ешь скорее, а то совсем остынет!

Француз, ещё несколько секунд поглядевши на предложенную тарелку, снявши с лица уже упомянутую заменявшую шарф рваную тряпку и ещё какую-то шаль, всё-таки взял её, аккуратно так, точно хрустальную, и стал есть, сначала осторожно, как будто приглядываясь к пище, всё ещё недоверчиво поглядывая на русских, не отнимут ли? Но Барышев только кивнул:

— Ешь уже давай, не отнимем.

Тут-то француз и отбросил всякие предосторожности, набросившись на кашу.

— Смотри-ка, — проговорил несколько ошарашенно Зельцов, — говорят, французы до наших харчей привереды большие, а у этого только за ушами свистит… Это ж сколько он не евши, чтобы вот так… Надо ж до такого человека довести, это же им, ну, как нас заставить ихних лягушек жрать. А вот как есть захочется, так и лягушки, видать, пойдут… — Зельцов тяжело вздохнул.

— А я о чём, — Барышев всё смотрел на уплетавшего за обе щеки кашу француза.

— Тоже люди, — добавил, улыбнувшись, Порожкин.

Француз, доевши, посмотрел на русских с такою благодарностью, что даже и Зельцов улыбнулся:

— Merci beaucoup, (Спасибо большое,) — проговорил француз, отдавая совершенно чистую тарелку Барышеву, — j’avoue que je n’ai pas rencontré de tels adversaires jusqu’à présent… (признаться, таких противников я доселе не встречал…)

— Пожалуйста, — кивнул Барышев.

— Ты по-ихнему всё-таки знаешь?! – удивился Порожкин.

— А кто ж не знает, что он спасибо сказал? Что может человек сейчас ещё сказать? – пожал плечами Барышев, убирая тарелку, — Эх, водочки бы ему, чтоб согрелся… — глядя на обмороженные и посему покрасневшие щёки и нос француза, сочувственно проговорил он.

— У меня есть, да только наш француз водки-то не вытерпит, — хмыкнул Зельцов, — Водка-то у меня добротная, крепкая, пробирает будь здоров!

— Давай сюда свою водку, — махнул рукою Барышев, — авось, не помрёт.

Зельцов достал фляжку, а Порожкин отломил добрый кусок чёрного хлеба:

— На закуску вот ему, а то ведь вправду не вытерпит.

— Зря ты, Порожкин, суетишься, — с важным видом отозвался Зельцов, — не будет твой хлеб он жрать ни за что на свете, вот хоть помрёт, а хлебом нашим побрезгует!

— Ну это мы посмотрим, — Барышев забрал у сослуживцев водку и хлеб и протянул их французу.

— Qu’est-ce que c’est? (Что это?) – недоверчиво спросил француз, указывая на водку.

— Водка, настоящая русская водка! Давай, храбрись! – Барышев всунул французу в руки водку и хлеб, — Ну, поглядим.

— Спорим, ни глотка не выпьет? – предложил Зельцов.

— Спорим, отчего нет, — согласился Барышев. Они ударили по рукам. Француз тем временем, поглядевши немного на хлеб, потом на флягу, потом опять на хлеб, потом опять на флягу, решился-таки выпить. Он сделал сразу ощутимый глоток, достаточный, чтобы прочувствовать всю прелесть русской водки для непивавшего столь крепких напитков француза. Однако он, скорчившись и зажмуривши глаза, проглотил горький напиток и громко выдохнул, съевши разом и оставшийся в руке кусок чёрного хлеба, чтобы хоть как-то сгладить вкусовые впечатления, произведённые водкою.

— Ай, молодец! – воскликнул Барышев, сжимая уже немного отошедшую, не такую ледяную руку.

— Д’ Эрсан, — представился француз, думая, что именно это от него требовалось.

— Ну, не ожидал, признаю, стойкий ты, д’ Эрсан! – Зельцов дружески потрепал его по плечу, — Это ж не каждый ваш брат выдержит! Русскую водку! Вот тебе и француз, а, ты и хлеб-то съел, ни крошки не оставил, вот те на!

Д’ Эрсан, понявши, что ему сказали что-то приятное, улыбнулся, и проговорил уже не дрожащим голосом, вполне уверенно и с благодарностью:

— Merci. Votre santé, messieurs! (Спасибо. Ваше здоровье, господа!) – и отхлебнул из фляжки ещё.

— Хорош француз, — не мог надивиться Зельцов, — а это он тост, что ли, сказал?

— Ну вроде бы да, — пожал плечами Барышев, — наверное, за здоровье наше.

— А ты почём знаешь, ежели говоришь, что по-ихнему не понимаешь?

— Чувствую, — улыбнулся Барышев, — отберите уже у него водку, а то напьётся, не закусивши, и спать завалится, ввек не разбудим, — хмыкнул он. Щёки у

д’ Эрсана тем временем здорово порозовели, краска разлилась по бледному, как полотно, лицу.

— Всё, полно тебе, — Зельцов забрал у него флягу, — а он мне почти не оставил!

— Vous me privez de mon seul plaisir… (Вы лишаете меня единственного удовольствия…) – протянул, улыбаясь, француз. Вдруг он закрыл глаза и, пошатнувшись, свалился Барышеву на плечо.

— А я говорил, — усмехнулся он, — теперь неизвестно, когда мы нашего француза проснувшимся увидим!

— А всё-таки их никто не просил в Россию лезть… Вот за это и досталось, — вымолвил Зельцов, пожавши плечами.

II

С той ночи прошло ни много, ни мало – двадцать лет. Многое за это, несомненно, не малое время, изменилось. Барышев лишился своих друзей в сражении под Дрезденом в далёком тринадцатом году, однако теперь выслужился в капитаны и даже был женат на небогатой дворяночке, с которой уже имел трёх детей: четырнадцатилетних дочек и пятилетнего сынишку. Жили они в небогатом имении жены Барышева в Тверской губернии, которое в последнее время приносило одни только убытки, а содержать всю деревню на одно только жалование Барышева было никак не возможно: посему, после долгих споров и слёз, решено было имение продать. И вот сегодня ждали покупателя – какого-то француза, как уверяла жена.

Барышев, заложив руки за спину, нервно расхаживал по выходившей окнами на крыльцо крошечной гостиной. Вдруг на глаза ему попалась недопитая им вчера бутылка водки. Барышев грустно усмехнулся, почему-то вспомнивши француза д’ Эрсана, которому помог когда-то давно, в двенадцатом году, и которого видел последний раз спустя три дня после той так хорошо помнившейся первой встречи. «Да, а вот где ж он сейчас, этот странный француз? Живой ли?» — подумал Барышев, — «Как сейчас помню, как он водку пил и чёрным хлебом закусывал… Эх, было же время!»

— Папенька, — раздался тоненький голосок пятилетнего сына из-за двери. Барышев тотчас переменился в лице и улыбнулся, отпирая:

— Ты чего здесь? Куда ж только няня смотрит?! – процедил сквозь зубы Барышев, подхватывая сына на руки и вспоминая почти слепую и почти глухую старуху, смотревшею за его сыном. А сын был чудесный мальчик: кроткий, не капризный, тихий, с широко-распахнутыми голубыми глазами и мягкими золотыми кудрями. «В матушку,» — вздыхал Барышев каждый раз, когда видел его, ведь у него самого волосы были тёмно-русые, а глаза зелёные.

— Папенька, а зачем мы продаём дом? Мама сказала, что здесь будет жить какой-то господин-француз…

— Денег нету, — честно признался Барышев, не знавший, что ещё можно ответить, — совсем. Вот так, да… Раньше мы французов били, теперь они, вон, в домах наших живут, — хмыкнул горько отец.

— А что, папенька, французы все-все злые?

— Нет, — покачал головою Барышев, — нельзя, мальчик мой, так судить. Люди злые во всех странах есть.

— Милый, француз приехал! – раздался голос жены из коридора.

— Иду, — вздохнул Барышев, поставивши сына на пол, — беги к няне, — и отправился вниз по лестнице на двор.

У крыльца остановился роскошный экипаж, поразивший обитателей здешней глуши настолько, что ни в сказке сказать, ни пером не написать. Оттуда, отказавшись от помощи соскочившего с запяток лакея, вышел человек примерно одних лет с Барышевым, с ещё не поседевшими, по последней моде причёсанными чёрными кудрями, щёгольски закрученными усами и чёрными глазами.

— Здравствуйте, — поздоровался он, к удивлению хозяев, по-русски, да ещё и только с лёгким-лёгким акцентом, выражавшемся только в неправильном произношении буквы «р».

— Здравствуйте, пройдёмте, сударь, — жена Барышева подошла к покупателю и хотела было вести его в дом, как вдруг сам Барышев отодвинул её и подошёл к гостю почти вплотную. Что-то в нём было знакомое… Взгляд француза отвечал тем же.

— Вы? – первым очнулся француз.

— Я вас где-то видел…

— Я знаю: ваш покорный слуга — д’ Эрсан, помните? – улыбнулся он.

— Так это ты! – радости Барышева не был предела, он настолько крепко сжал француза в объятиях, что тот ахнул. Чему же он радовался? А тому, что теперь дом, ставший ему совсем родным, достанется человеку, которого Барышев знал, пуст и совсем немного, пусть и д’ Эрсан вполне мог с двенадцатого года мог совершенно перемениться, но Барышев верил, верил, что дом сей достанется в надёжные руки.

— Перестаньте… Что на вас нашло?

— Какой у тебя чудесный русский! – воскликнул радостно Барышев, хватая гостя за руку, — Никаких разговоров! Катерина, прикажи подать чаю в гостиную, — крикнул Барышев жене, — идём скорее!

— Зачем? Я недавно…

— Брось! – Барышев провёл его в гостиную и усадил рядом с собою на диван, — Как ты? Откуда такой экипаж? Как разыскал меня? Зачем тебе этот дом? – сыпал вопросами он.

— Я после войны по счастливой случайности попал гувернёром в дом одного важного господина, — начал рассказ д’ Эрсан, — он меня такими деньгами осыпал, что и называть страшно. Говорит: «Ты вроде порядочный человек, а то бывают прохиндеи среди вашего брата такие, каких свет не видывал! А для порядочного человека ничего не жалко!» Воспитанник мой вырос, ещё денег подарил, деревню… Вот так, из пленного солдата в помещика, как у вас говорят: «Из грязи в князи», — улыбнулся француз, — я очень давно хотел отыскать вас, искал сначала друзей ваших, да сказали, что погибли они, принялся вас искать, только вы даже не представляете, сколько Барышевых есть на свете! Много городов объездил, всё без толку! Совсем было отчаявшись, я узнал, что в Тверской губернии некий Барышев продаёт деревню, небольшую такую, ну, думаю, проверю, да и куплю может быть. И вот я здесь, у вас. А отчего вы продаёте? Я пока ехал, наглядеться не мог: места такие дивные…

— Денег нет, кредиторы заедают, — усмехнулся Барышев грустно, — а так не хочется продавать никому… Этот дом мне уже как родной, почитай. Ну, ничего, тебе уж я его доверю!

— Как? – вскинул брови д’ Эрсан, — А вы куда?

— В город уедем, квартирку какую наймём. Ничего, проживём, — махнул рукою Барышев. Принесли чай.

— А сколько вы должны? – после некоторого молчания поинтересовался д’ Эрсан.

— Много, — коротко отозвался Барышев, не желая называть суммы.

— Сколько? – повторил француз.

— Триста рублей… — протянул Барышев тихо. Д’ Эрсан, поразмысливши немного, как бы что-то подсчитав, вынул из кармана сюртука бумажник, а из бумажника пять сторублёвых ассигнаций, и протянул их Барышеву.

— Это ты что? – у Барышева глаза на лоб полезли при виде таких сумм, — Это куда? – обомлел он.

— Вам, — улыбнулся добродушно д’ Эрсан.

— Помилуй, куда такие деньжищи, пятьсот-то зачем?

— Это с запасом, берите, пожалуйста, берите, — настаивал француз.

— Ни за что!

— Послушайте, вы когда-то спасли мне жизнь, — серьёзно вымолвил д’ Эрсан, — это – только самое малое, что я могу для вас после этого сделать. Я просто безразмерно вам благодарен. Не зря говорят: «Добро всегда возвращается» поэтому, пожалуйста, возьмите эти деньги. Я прошу вас…

Барышев дрожащей рукою принял ассигнации.

— Катерина! Детки! Идите, нет, бегите скорее сюда! – вскричал он в порыве радости, — У нас такое счастье! Д’ Эрсан, ты отныне мой самый близкий друг! Слышишь меня?! Самый близкий друг! – Барышев вновь стиснул его в своих руках, не выпуская денег, — Говорил Зельцов, что ты добра мне не вернёшь, ошибся друг мой покойный, ой-ой, как ошибся!

— Бросьте, — улыбался д’ Эрсан, — я всего лишь выполнил свой долг. Тогда, в двенадцатом году, когда вы спасли меня от неминуемой голодной и холодной смерти, я поклялся когда-нибудь помочь вам, чем-нибудь, но помочь… Это я и сказал вам в последнюю нашу встречу: «Je vous rendrai ce que vous avez fait pour moi, je vous le rendrai certainement!», что значит: «Я верну вам то, что вы для меня сделали, непременно верну!»

— Сейчас же перестань говорить со мной на вы! Никаких больше вы! Водки, водки тебе налить?!

— Не откажусь, пожалуй!