Глава: Горькое известие. Молчание. О часах.
Сын: Ну ладно тебе, воевать все идут, без исключения. Отец всегда твердил, что ближе Родины никто не будет, никто так не приютит, — сказал сын, разминая уголки старой скатерти, как бы не веря в свои слова.
Мать: Конечно… Я ведь, ты знаешь, всю жизнь тебя растила как комнатный цветок, как же ты там один-то? Ты слаб здоровьем, совсем слаб. Ты первые дни не сможешь продержаться, жар будет, ослабнешь совсем. Всю жизнь тебя не могу вылечить, а тут… Я знаю силу, которая вырывается из твоего сердца, но этого недостаточно, милый. — ответила Мать с подступающими слезами.
Сын: Я пойду воевать, ты не запретишь, я здесь устал с тобой. Болезни меня не освобождают от долга. И потом… Ты вечно зовешь, вечно просишь меня о чем-то, говоришь, что семью надо. А я не хочу. Вырос я, Мать, вон у отца сколько наград. А я? Я тоже хочу. Там, на фронте, может, найду какой-нибудь смысл. Я отложил тебе денег, должно хватить на первое время, потом проживешь, ты у меня женщина сильная… — проговорил сын в ответ, но уже увереннее, при этом стеклянно глядя на мать.
Повисло молчание, каждый думал о своем. Мать стояла позади сына,
всматриваясь в старое и пыльное окно, у нее никак не получалось сдержать своих слез, они все подступали и подступали, хотя она никогда не позволяла при сыне показывать их. Сын сидел за столом, уставясь в один из узоров, вышитых на скатерти. На столе не было ничего, кроме часов. Они всегда стояли посередине, как бы показывая, что стол не предназначен для еды вовсе. «Они так напрягают», — про себя думал Сын. Он не любил их совсем, поскольку напоминали они ему о тяжелом детстве, когда время шло так медленно и болезненно. Голод был частой проблемой большинства семей. И поэтому многое хранили эти часы, многое видели, были свидетелями страшных мук и слёз. Несмотря на это, Мать никому их не отдавала. Часы были старые, такие деревянные со всех сторон, только в центре находилось круглое стеклянное оконце, внутри которого безостановочно ходили стрелки, всегда в одну сторону, всегда ровно: Мать следила за их состоянием. Внезапно молчание прервалось нервным восклицанием.
Сын: В конце концов, эти часы… От них избавлюсь, когда уеду. А ты продай их, денег дадут много за них, очень. Будет тебе на что жить и… — не успел договорить сын. Мать прервала его возбужденно.
Мать: Как я могу отдать их? Это же память! Если я их отдам, то стрелки начнут идти назад, а не вперед. Я угасну сама, и всё вокруг меня начнёт разрушаться. Сейчас они отсчитывают моё время, и оно идёт не так быстро, потому что я очень бережно к ним отношусь. Отставь их, оставь меня, Сын, ежели тебе так хочется, я только помолюсь за тебя и жизнь твою, но часы не отбирай, они хранят тебя маленького, меня счастливую. Не лишай этого, я провожу тебя завтра, так и быть, — сказала Мать, переступив через себя.
Глава: Муки перед страшным.
Осадок после тяжелого разговора с сыном никак не оставлял Мать. Ночью она мучилась, вертелась в старой скрипучей кровати, всё думая о Сыне. Она тихонько плакала, потому что предчувствовала его гибель на войне, думала о непростом времени, которое наступает, и о том, что так или иначе ей все равно бы пришлось отпустить его. «Сорок первый год нынче», — проговаривала про себя Мать, как бы ругаясь на него, что он решил разделить её и Сына. Она повернулась к стене, чтобы попытаться успокоиться, но это не помогло. Тогда она прислушалась к дыханию своего Сына, который спал в другой комнате. Старушка услышала, как бьётся его молодое сердце, и подумала, насколько оно наивно перед лицом смерти и насколько оно не готово к суровой войне. Но все-таки больше всего ей хотелось стать к нему так же ближе, как раньше, как в его детстве, когда они были неразлучны и дружны. Мысли о далёком прошлом немного развеяли разум Матери, и наконец она остыла. Немного полежав, она взглянула на стол, где стояли те самые часы. «Хорошо! Если он так хочет, отдам их, может, не уедет, может, останется. Завтра рано утром пойду их и отдам соседке», — твердо решила Мать и заснула после томительного возбуждения.
В половине пятого утра она проснулась, быстро привела в порядок свои седые и редкие волосы, собрав их в пучок. Надев единственное нарядное старинное платье, подаренное покойным мужем, она взяла часы и отправилась в конец деревни, чтобы навсегда расстаться с ними. Она шла вдоль грязной дороги, рядом не было ни души. Мать оглядывалась по сторонам, как будто боялась, что то самое «время» увидит, заметит её, что она совершает какое-то преступление, что она предаёт его. Дождь редкими каплями падал по её сгорбленной спине, она остановилась, немного передумав отдавать часы. «Не могу, не могу я их отдать. Эти часы многое помнят, к тому же муж дарил, как я могу предать это всё? Нет, нет», — взявшись руками за лицо протяжно проговорила Мать. Она задумалась, погрузившись в свои мысли: «Нет. Я сейчас их спрячу, а сама скажу, что отдала, пусть они не попадаются ему на глаза». Немного успокоившись, женщина вернулась в дом. Сын уже встал, но куда-то вышел из дома. Пока его не было, она надёжно припрятала часы, чтобы он не злился. Внезапно они встретились глазами. Завязался разговор, но сухой, колючий.
Мать: Ты попил молока? Я тебе оставила. Ты все-таки точно решил ехать? Я думаю, что стоит отложить, я часы-то отдала в другие, хорошие руки… Ты ведь хотел. Видишь, вместо них вазочку поставила, — сказала Мать, когда зашел уже одевшийся Сын с дорожной котомкой.
Сын: Я же сказал всё вчера, я еду. Часы? Наконец-то, уж как я рад, что ты сдала эту рухлядь. Вернусь скорее, чтобы пожить в доме, не видя их, — ответил сын, смотря куда-то в окно. — Ладно, если ты готова, то мне пора.
Мать: Не говори так о них хоть в такие дорогие минуты. Да, пора, — со стеклянным лицом пробормотала Мать.
Сын: Ты всё о них да о них. Неужто так по ним плачешься? Я не хочу, чтобы этот «свидетель» того… — сын замялся, — жил с тобой и меня мучал.
Между двоими повисло тугое молчание, как грозовая туча, которая вот-вот вспыхнет и зальет всё дождём. Они стояли напротив друг друга молча, одинаково стояли, но в обоих бушевало разное. В Матери всё разрывалось, а в Сыне царил покой, царили мысли о будущем. Вдруг Мать бросилась Сыну на шею, оплакивая его, целуя его в щёки, в голову, сжимая крепко своими блёклыми и сухими руками. Она плакала сильно, он пытался отгородиться, оттолкнуть её. «Всё, Мать, хватит тебе, пора мне, перекрести меня да пойду. Ждут уже», — отпихивая от себя старушку, весь мокрый от слёз, сказал Сын. «Я мама твоя, мама! Почему ты всегда зовешь меня «мать», сыночек, прости за часы, береги ты только себя, я буду молить время тебе годков прибавить много-много», — поднося руки ко рту, вскрикивала Мать. Сын отошел к двери, обернулся на свою старушку, ничего в ее образе не трогало его, он позабыл обо всем, что было между ними, что он когда-то называл её ласково — матушка. Он ничего не отвечал ей, он был уверен, что она протянет, проживёт более него самого. Последний раз сын оглядел дом и скрылся за дверью.
Глава: Жизнь после
Долго Мать страдала и мучилась. Боль была для неё сильная, но оттого, что для Сына она осталась в памяти не «матушкой», а матерью, такой неродной, старой и беспомощной. Она хотела, чтобы образ ее запомнился иным, таким чистым, который всегда ждет и помнит. И в горе, и в радости помнит. Часы старушка достала и поставила снова в середину старого стола, каждый день она садилась напротив них и отсчитывала время, просила их за Сына, чтобы тот жил. Тщетно. Через четыре месяца Мать перестала получать от него весточки. В один день она получила только одно письмо, но не от него. Это было извещение. Оно пришло страшным и острым по краям, с некрасивой печатью, внутри она увидела жирное и нелепо написанное слово: «Погиб», словно писал это кто-то уже привыкший собирать эти буквы вместе, зная, что от них всё умирает и скалывает внутри. Всё рухнуло, небо упало, сердце сжалось. Вот уже две недели Мать совсем не спит, есть перестала вовсе. Тихо плачет и ходит по дому, напевая:
«Осталась белой птицей я,
Летаю, только встреть меня.
Милый мой ушёл, милый мой, «За что?»
Глава последняя: «Как жить?»
…Ночь. Глухая зимняя ночь. Дом старушки неровно стоит на фундаменте, когда-то выложенном аккуратно и заботливо. Ледяной ветер колотит в окна со страшной силой, в которых уже давно не загорался свет. Глядя на него, было видно, что за ним никто не ухаживает. Снег градинами валит за окном. Мать лежит неподвижно, словно скованная в глыбе льда, которая уже больше никогда не сможет оттаять, разум ее отуманен, но внезапно она вскакивает и подбегает к столу, чтобы схватить часы. Она вцепляется в них, как в живого человека, тряся их своими тощими руками. Что-то протяжно кричит:
— Я просила, я молила, куда всё подевалось? Мать с силой оттолкнула часы, те упали, стекло разлетелось на мелкие осколки. Все они треснули, но стрелки…Они выпрыгнули из сердцевины и отлетели на середину пола. Они поменяли направление, из-за чего теперь идут назад. Мать боялась и остерегалась этого больше всего на свете. Она встала подле них, пытаясь увидеть хотя бы долю надежды и желания в то, что её родной еще вернется. Но как же тяжело было признать, что этому случиться уже не суждено. Сейчас, перед Матерью, оно мертвое, оно предало её, оно больше никогда не вернёт дорого для неё, ценного. Даже разбитое стекло не сломало его, не изрезало на куски. Ничто его не остановит. «Время — оно непоколебимо. Оно страшное. Оно безвозвратно, как и сын для меня, как и то, что я навсегда осталась «матерью» для него», — подумала Мать. Она вернулась в кровать , обвернулась ледяным одеялом, прижалась к стене, услышав за стеной вместо дыхания Сына хруст своего сердца, которое налилось бледно-синем цветом, может быть, навсегда. Мать заснула вечным сном, где теперь она видела себя не одну, а с Сыном, где они вместе шагают по зелёному чистому полю, а впереди виднеется бесконечный горизонт, горизонт и только.
