Принято заявок
2212

IX Международная независимая литературная Премия «Глаголица»

Шаймарданова Эмилия Рамилевна
Возраст: 16 лет
Дата рождения: 30.06.2006
Место учебы: МБОУ "Гимназия 33"
Страна: Россия
Регион: Татарстан
Район: Казань
Город: Казань
Перевод с французского на русский
Категория от 14 до 17 лет
«Время чудес», Анн-Лор Бонду»

ГЛАВА 1

Меня зовут Блэз Фортун и я гражданин Французской Республики. И это чистая правда.

В тот день, когда таможенники нашли меня в кузове грузовика, мне было двенадцать лет. От меня воняло так же плохо, как от мусорного бака Абдулмалика, и я только и знал, как повторять эту фразу: «менязовут блэзфортуниягражданинфранцузскойреспубликииэточистаяправда».

По дороге я потерял почти все свои драгоценные вещи. К счастью, у меня остался паспорт; Глория сунула его в карман моей куртки, когда мы были на заправке. Вписанная в него информация доказывала, что я родился 28 декабря 1985 года в Мон Сен-Мишель, на краю Ла-Манша, стр. 16 зеленого атласа. Это было написано черным по белому. Проблема заключалась в моей фотографии: она была отклеена, а затем снова приклеена, и хотя мистер Ха приложил все усилия, чтобы переделать на ней официальную печать, таможенники не поверили, что я настоящий француз. Я хотел бы объяснить им свою историю, но у меня не хватило словарного запаса. Поэтому они потянули меня за воротник моего свитера, чтобы вытащить из грузовика, и взяли меня на борт.

Вот так и закончилось мое детство: внезапно, на краю автомагистрали А4, когда я понял, что Глория исчезла и что мне придется обходиться без нее в стране прав человека и Шарля Бодлера.

Потом я целыми днями просиживал в зоне ожидания, затем в приемном покое. Франция была не чем иным, как чередой стен, заборов, дверей. Я спал в общежитиях, которые напоминали мне чердак Матачин, за исключением того, что в крыше не было люка, чтобы смотреть на звезды. Я был один в этом мире, понимаете? И тем не менее я должен был остановить отчаяние, чтобы мою душу не разъело до костей. И самое главное, нам нужно было отправиться в Мон-Сен-Мишель, чтобы найти мою маму! Вот это мне было легко объяснить, но я не знал языка. Я не мог рассказать ни об Ужасной Катастрофе, ни о превратностях жизни, которые привели меня сюда! А когда вы не можете что-либо рассказать, появляется это ощущение, что умираешь от удушья.

Сегодня все иначе. Прошли годы, и я могу всё называть, использовать глаголы, прилагательные, союзы и спряжения. У меня в кармане новый паспорт, в соответствии с законами мира.

Недавно я получил письмо из посольства Франции в Тбилиси, в котором говорилось, что, возможно, нашёлся след Глории. Вот почему я сижу в этом зале вылета в аэропорту Руасси-Шарль-де-Голль с чемоданом, у меня тяжесть в сердце и безумная надежда наконец увидеть ее снова. Но сначала я должен привести свои мысли в порядок.

Так вот: меня зовут Блэз Фортун. Я гражданин Французской Республики, но первые двенадцать лет своей жизни я прожил на Кавказе, который находится между Черным и Каспийским морями, это изображено на странице 78 моего зеленого атласа. В то время я говорил по-русски, и люди называли меня Кумаил. Это кажется странным, но это легко понять; просто я должен рассказать. Всё. И по порядку.

ГЛАВА 2

Мои самые ранние воспоминания всплывают у меня, начиная с 1992 года, когда мы с Глорией жили в этом здании с другими семьями беженцев. Я не помню названия этого города. Мне семь лет. Зима, а у нас ни электричества, ни отопления из-за войны.

Запах белья, смешанный с запахом уксуса.

Женщины собрались посреди двора, вокруг огромной бочки из листового металла, под которым пылают бревна. Их руки обнажены, кожа покраснела до локтей. Они разговаривают и очень громко смеются. Поднимается облако пара, оставляя густой туман на окнах этажей, а белье кипит в пене нашей грязи.

Вдали, под навесом, ужасный Сергей точит бритву. Вжик, вжик.

Он зовет нас одного за другим:

— Эй Ты! Иди сюда!

Ужасный Сергей не знает наших имен. Детей в Доме слишком много, а память пьяницы уже устала. Он просто кричит: «Ты!», направив бритву на одного из нас, и никто не думает ослушаться его, поскольку он внушает страх своим вздернутым глазом и приплюснутым носом.

Прежде чем стать парикмахером, ужасный Сергей был боксером, кажется, лучшим во всем городе, до того дня, как его отправил в нокаут нервный армянин. Это было до войны. В тот день Сергей был близок к смерти, сказала мне Глория. Вот почему он особенный и почему он заслуживает нашего уважения. Кроме того, когда он наводит на меня свою бритву, я бросаюсь под навес.

Я сажусь на трехногий табурет, повернувшись спиной, с бешено колотящимся сердцем, и откидываю голову назад. Бритва Сергея оставляет холодные борозды на моем черепе, он методично взмахивает ею, пока все мои волосы не выпадают, развеваясь по булыжникам. Потом ужасный Сергей макает полотенце в уксусную воду и растирает ею мне голову. Это щипит. Я ною. Он подталкивает меня, чтобы вытеснить со стула.

-Иди к своей матери, сопляк!

Я выпрямляюсь, постриженный, полный разлитой боли, и бегу, чтобы прижаться к юбке Глории. Она не моя мать, я это хорошо знаю, но у меня есть только она.

— Замечательно! — восклицает она, проводя пенистыми руками по моей голове.

Я поворачиваюсь лицом к её лицу. Она наклоняется и целует меня в щеку, шепча:

— Вы действительно великолепны, месьё Блэз.

Я улыбаюсь сквозь слезы. Я так люблю, когда она называет меня «месьё Блэз» по-французски, и никто не может этого понять!

— Давай, иди поиграй, Кумаил, — сказала она вслух. Ты же видишь, я занята!

Я вытираю глаза и бегом присоединяюсь к стайке стриженных детей, разбегающихся по двору.

Стирка, смех, бритва, уксус… Так разворачивается наша борьба со вшами, блохами и всеми формами паразитов, включая самого страшного, по словам Глории: отчаяние. Этот нахлебник, по ее словам, умнее и опаснее того армянина, который ударил Сергея. Он невидим и ползает повсюду. Если ты ничего не делаешь, это съедает твою душу до костей. Я беспокоюсь: как ты узнаешь, что заразился отчаянием, если ты его даже не видишь? Что, если даже бритва не может избавиться от него? Глория прижимает меня к груди. Она объясняет мне, что у нее есть лекарство. Пока я остаюсь рядом с ней, ничего плохого со мной не случится, ясно?

— Понятно.

ГЛАВА 3

Дом представляет собой комплекс из трех зданий, возведенных в форме буквы U вокруг внутреннего двора. У нас есть комната на первом этаже.

От стены до стены я могу сделать шесть шагов вокруг дровяной печи. Обои отклеиваются от стены и за ней отслаивается краска. Если я царапаю штукатурку ногтем, появляются кирпичи. Дом потрескался, его разъедает влагой, которая поднимается от земли, потому что Дом построен у реки. Он такой прогнивший, что его следовало бы снести, но, к счастью, война остановила бульдозеры; теперь это наше убежище, хорошее убежище, которое защищает нас от ветра и милиции.

Ветер, я его хорошо знаю: он сходит с гор со скоростью лавины, и мчится под двери, чтобы проморозить ваши кости. С другой стороны, я имею лишь смутное представление о том, что такое милиция. Все, что я знаю, это что она меня пугает больше, чем вздернутый вверх глаз ужасного Сергея, и что у каждого здесь есть причина опасаться и бояться её. Вот почему мы установили сторожевые вышки: ночь за ночью мы следим за входом в здание, по очереди, группами по четыре человека. Маленькие, вроде меня, сопровождают старших, если захотят.

Мне объяснили: если я увижу приближающихся людей в сапогах, если увижу их кожаные куртки и их дубинки, я выбегаю во двор и стучу, что есть мочи, в колокол, который висит под навесом.

Есть еще три случая, когда вы должны бить в колокол со всей силой, как бешенный:

— если Дом горит;

— если Дом рушится;

— если переполняются воды реки Псезкой.

Помимо этих обстоятельств, любой, кто будет играть с колоколом, будет немедленно изгнан из здания, это ясно?

Когда я спрашиваю Глорию, что будет делать милиция, если они когда-нибудь поймают нас, ее лицо становится жестким, и я тут же сожалею о своем вопросе.

— Семилетнему мальчику не обязательно знать все подробности. Просто следуй правилам, Кумаил.

Я говорю «ОК» по-французски, как она меня учила, и иду играть с другими на лестничной клетке, которая является нашим замком или нашим боевым кораблем в соответствии с моментом вдохновения.

В то время моих товарищей по играм звали Эмиль, Бакса, Ребека, Тамсин и Фаина. Они тощие и вшивые, и такие же гибкие, как угри. Кто-то говорит по-русски, как я, кто-то нет, но с каких это пор детям нужны слова, чтобы понимать друг друга? Мы выдыхаемся. Мы бежим вниз по лестнице, прячемся в туалетах или за сохнущими на крыше простынями, чтобы напугать эту старую каргу, госпожу Ханскую. Наши взрывы смеха проносятся по зданию сверху донизу быстрее, чем сквозняки.

Глория говорит, что любит слушать, как я смеюсь, это самое важное в мире.

Я тоже люблю слушать ее смех, но очень часто Глория кашляет, и это мне не нравится: вдруг она багровеет, у нее перехватывает дыхание, и мне кажется, что я слышу внутри нее собачий лай. Я, конечно, не врач, но думаю, что этот кашель так же страшен, как смерть. Что будет, если Глория умрет?

— Хахаха! Так она смеется, когда приступ проходит. Не корчите похоронное лицо, месьё Блэз!

Вы прекрасно знаете, что я так же крепка, как деревья! Давай, Кумаил, иди! Иди за водой, если хочешь поесть сегодня вечером!

Я скачу с ведром к трубе во дворе. Я всегда готов помочь и быть полезным, потому что я с нетерпением жду взросления. Я смутно чувствую, что мир, в котором мы живем, враждебен маленьким и слабым существам. Я мечтаю о том дне, когда мои ноги станут достаточно длинными, чтобы я мог бегать очень быстро, и когда я буду достаточно силен, чтобы нести в одиночку брезентовый рюкзак цвета хаки, которую Глория называет нашей «сумкой».

Поскольку мы живем в Доме, «сумка» хранится над дверью, на полке. Пока что там только железный ящик, в котором Глория прячет свои секреты, и мне не разрешено его открывать.

Остальное разбросано по спальне: наша одежда, мой зеленый атлас, одеяла, кухонные принадлежности, скрипка, у которой больше нет струн, радио и самовар Василия для приготовления чая. Если однажды я услышу звон колокола, я знаю, что сделать: забраться на стул, взять сумку и на полной скорости запихнуть в неё наши вещи. Иногда я мысленно приучаю себя выполнять эти экстренные жесты — стул, сумка, вещи — и представляю, как Дом вдруг опустеет от своих обитателей, как если бы вынули пробку из полной ванны. Я спрашиваю у Глории, что мы будем делать дальше. Она пожимает плечами:

— То, что мы всегда делали, Кумаил: идти прямо к другим горизонтам.

— Хорошо.

В Доме каждому есть что рассказать. Землетрясения и обрушения шахт, дни в тюрьме, игры в покер в торговых портах, роды, разлуки и воссоединения, и даже старый Макс расскажет, как потерял три пальца, работая на скотобойне. Для меня всё новое, я постоянно задаю вопросы и быстро учусь, но ни одна история не увлекает меня больше, чем своя же история, когда Глория шепчет ее мне ночью перед сном.

-Опять? — спрашивает она, подкладывая полено к дровяной печи.

-Да, опять! Со всеми подробностями!

Она садится на кровать. Ее лицо дрожит в свете печки. Она натягивает одеяло из овчины у меня под носом и начинает рассказывать:

— Был конец лета, и жила я тогда у старика Василия, моего отца.

— Тот, кто подарил тебе самовар?

— Да, Кумаил. В то время у Василия был самый красивый сад на Кавказе. Господи, ты бы его видел!

Яблони, груши, персики, абрикосы, целые гектары, покрытые деревьями! С одной стороны река, с другой железная дорога…

— Это там, где ты гуляла с ЗемЗем!

В глазах Глории вспыхивает пламя. Она сказала:

— Подожди, ты слишком торопишься… Я всегда рассказываю по порядку, ты знаешь это.

Я беру ее за руку и больше ничего не говорю. Я слушаю свою историю. По порядку.

"Le temps des miracles" , Anne-Laure Bondoux"

CHAPITRE 1

Je m’appelle Blaise Fortune et je suis citoyen de la République de France. C’est la pure vérité.

Le jour où les douaniers m’ont trouvé au fond du camion, j’avais douze ans. Je sentais aussi mauvais que le local à poubelles d’Abdelmalik, et je ne savais répéter que cette phrase: «jemapèlblèzfortunéjesuicitoyendelarépu bliquedefrancecélapurvérité. »

J’avais perdu pratiquement toutes mes choses pré cieuses en cours de route. Heureusement, il me restait mon passeport; Gloria l’avait bien enfoncé dans la poche de mon blouson quand nous étions à la station-service. Les renseignements inscrits dedans prouvaient que j’étais né le 28 décembre 1985 au Mont-Saint-Michel, au bord de la Manche, page 16 de l’atlas vert. C’était écrit noir sur blanc. Le problème, c’était ma photo : elle avait été été décollée puis recollée, et même si Monsieur Ha s’était parfaitement appliqué pour refaire le tampon officiel dessus, les douaniers n’ont pas cru que j’étais un vrai petit Français. J’aurais voulu leur expliquer mon histoire, mais je n’avais pas assez de vocabulaire. Alors ils m’ont tiré par le col de mon pull pour me faire sortir du camion et ils m’ont embarqué.

C’est comme ça que mon enfance s’est achevée : brutalement, au bord de l’autoroute A4, quand j’ai compris que Gloria avait disparu et que j’allais devoir me débrouiller sans elle dans le pays des droits de l’homme et de Charles Baudelaire.

Ensuite, je suis resté des jours et des jours dans une zone d’attente, puis dans un centre d’accueil. La France n’était qu’une succession de murs, de grillages, de portes. Je dormais dans des dortoirs qui me rappelaient le grenier du Matachine, sauf qu’il n’y avait pas de lucarne pour voir les étoiles. J’étais seul au monde, vous voyez? Pourtant, il fallait que j’empêche le désespoir de me ronger l’âme jusqu’à l’os. Et surtout, il fallait au Mont-Saint-Michel pour retrouver ma mère! C’était que j’aille facile à expliquer, mais je ne connaissais pas la langue. Je ne pouvais pas raconter le Terrible Accident, ni les aléas de l’existence qui m’avaient conduit jusqu’ici ! Et, quand vous ne pouvez pas raconter, vous avez l’impression de mourir d’étouffement.

Aujourd’hui, c’est différent. Les années ont passé, et je sais nommer chaque chose, employer les verbes, les adjectifs, les conjonctions et les conjugaisons. J’ai dans la poche un passeport neuf, en règle avec les lois du monde.

Il y a peu de temps, j’ai reçu une lettre de l’ambassade de France à Tbilissi disant qu’on avait peut-être retrouvé la trace de Gloria. Voilà pourquoi je suis assis dans cette salle d’embarquement, à l’aéroport Roissy-Charles-de Gaulle, avec une valise, mon cœur gros et l’espoir fou de la revoir enfin. Mais, avant, il faut que je mette mes idées en ordre.

Alors voilà: je m’appelle Blaise Fortune. Je suis citoyen de la République de France, pourtant j’ai vécu les douze premières années de ma vie dans le Caucase, qui se situe entre la mer Noire et la mer Caspienne, à la page 78 de mon atlas vert. À cette époque, je parlais russe et les gens m’appelaient Koumaïl. Ça paraît bizarre, mais c’est simple à comprendre ; il faut juste que je raconte. Tout. Et dans l’ordre.

CHAPITRE 2

Mes plus anciens souvenirs remontent à l’année 1992, quand Gloria et moi habitons dans l’Immeuble avec d’autres familles de réfugiés. Je ne me rappelle pas le nom de cette ville. J’ai sept ans. C’est l’hiver, et nous n’avons plus d’électricité, plus de chauffage à cause de la guerre.

Il y a une odeur de lessive mélangée à celle du vinaigre.

Les femmes sont rassemblées au milieu de la cour, autour d’une énorme cuve en tôle sous laquelle flambent des bûches. Elles ont les bras nus, la peau rougie jusqu’au coude. Elles parlent et elles rigolent très fort. Un nuage de vapeur s’élève en déposant une buée épaisse sur les vitres des étages, tandis que le linge bout dans l’écume de notre crasse.

À l’écart, sous l’auvent, l’horrible Sergueï aiguise son rasoir. Schlik, schlik.

Il nous appelle, les uns après les autres :

-Toi! Viens là!

L’horrible Sergueï ne connaît pas nos prénoms. Les gosses de l’Immeuble sont trop nombreux et la mémoire de l’ivrogne est fatiguée. Il gueule simplement : << Toi! >> en pointant son rasoir vers l’un de nous, et personne ne songe à lui désobéir tant il inspire la crainte avec son œil retourné et son nez aplati.

Avant de devenir coiffeur, l’horrible Sergueï était boxeur, le meilleur de toute la ville, paraît-il, jusqu’au jour où un Arménien nerveux l’a envoyé au tapis. C’était avant la guerre. Ce jour-là, Sergueï a tutoyé la mort, m’a dit Gloria. C’est pour ça qu’il est spécial et qu’il mérite notre respect. Aussi, lorsqu’il pointe son rasoir vers moi, je file dare-dare sous l’auvent.

Je m’assieds sur le tabouret à trois pieds, dos tourné, cœur battant, et je penche la tête en arrière. Le rasoir de Sergueï trace des sillons froids sur mon crâne, il le laboure méthodiquement jusqu’à ce que tous mes cheveux tombent, en voltigeant sur les pavés. Ensuite, l’horrible Sergueï trempe une serviette dans le ton neau de vinaigre et me frictionne la tête avec. Ça pique. Je pleurniche. Il me pousse pour me déloger du tabouret.

-Va voir ta mère, morveux !

Je me redresse, tondu, plein d’une douleur diffuse, et je cours me blottir dans les jupes de Gloria. Elle n’est pas ma mère, je le sais bien, mais je n’ai qu’elle.

— Magnifique ! s’exclame-t-elle en passant ses mains mousseuses sur mon crâne.

Je tends mon visage vers son visage. Elle se baisse et m’embrasse la joue en murmurant:

-Vous êtes vraiment splendide, Monsieur Blaise. Je souris entre mes larmes. J’aime tellement lorsqu’elle m’appelle «Monsieur Blaise » en français et que personne ne peut comprendre !

— Allez, va jouer, Koumaïl, dit-elle à voix haute. Tu vois bien que je suis occupée !

J’essuie mes yeux et je détale pour rejoindre la troupe des gosses tondus, qui s’éparpille dans la cour.

La lessive, les rires, le rasoir, le vinaigre… Ainsi se déroulent nos combats contre les poux, les puces, et toutes les formes de parasites, y compris le plus redou table d’après Gloria : le désespoir. Ce parasite-là, dit-elle, est plus malin et plus dangereux que l’Arménien qui a cogné Sergueï. Il est invisible et il se faufile partout. Si tu ne fais rien, il te grignote l’âme jusqu’à l’os. Je m’inquiète : comment savoir si on a attrapé un déses poir, puisqu’on ne peut même pas le voir? Comment faire si même le rasoir ne peut l’éliminer? Gloria me serre contre sa poitrine. Elle m’explique qu’elle a un remède. Tant que je resterai près d’elle, il ne m’arrivera rien de grave, OK?

-OK.

CHAPITRE 3

L’Immeuble est un ensemble de trois bâtiments dressés en forme de U autour de la cour. Nous avons une chambre au premier étage.

D’un mur à l’autre, je peux faire six pas en contour nant le poêle à bois. Le papier peint se décolle du mur et, derrière, la peinture se détache aussi. Si je gratte le plâtre avec l’ongle, les briques apparaissent. L’Immeuble est fissuré, rongé par l’humidité qui remonte du sol car il est construit près du fleuve. Il est si pourri qu’il aurait dû être démoli, mais par chance la guerre a stoppé les bull dozers; maintenant c’est notre refuge, une bonne cachette qui nous protège du vent et de la milice.

Le vent, je le connais bien : il descend des montagnes à la vitesse d’une avalanche, et s’engouffre sous les portes pour vous glacer les os. Par contre, je n’ai qu’une idée vague de ce qu’est la milice. Tout ce que je sais, c’est qu’elle me terrifie davantage que l’oeil retourné de l’horrible Sergueï, et qu’ici chacun a une raison de s’en méfier. C’est pourquoi nous avons institué des tours de guet: nuit après nuit, nous surveillons l’entrée de l’Immeuble en nous relayant par groupe de quatre. Les petits, comme moi, accompagnent les plus âgés s’ils le souhaitent.

On m’a expliqué : si je vois s’approcher des hommes chaussés de bottes, si je vois leurs blousons en cuir et leurs matraques, je me précipite dans la cour et je frappe comme une brute sur la cloche qui est pendue sous l’auvent.

Il existe trois autres cas où l’on doit frapper comme une brute sur la cloche :

-si l’Immeuble brûle;

— si l’Immeuble s’écroule ;

— si les eaux du fleuve Psezkaya débordent.

En dehors de ces circonstances, quiconque s’amuse rait avec la cloche serait aussitôt chassé de l’Immeuble, est-ce bien clair?

Quand je demande à Gloria ce que ferait la milice si jamais elle nous attrapait, son visage durcit et je regrette aussitôt ma question.

-Un garçon de sept ans n’a pas besoin de connaître tous les détails. Contente-toi de suivre le règlement, Koumaïl.

Je dis « OK», en français, comme elle me l’a appris, et je m’en vais jouer avec les autres dans la cage d’escalier, qui est notre château fort ou notre navire de combat selon l’inspiration du moment.

À cette époque, mes compagnons de jeux se nomment Emil, Baksa, Rebeka, Tamsin et Faïna. Ils sont maigres et pouilleux, souples comme des anguilles. Certains parlent le russe comme moi, d’autres non, mais depuis quand les enfants ont-ils besoin des mots pour se comprendre? Nous courons à perdre haleine. Nous dévalons les escaliers, nous nous cachons dans les toi lettes, ou derrière les draps qui sèchent sur le toit pour faire peur à cette vieille bique de Mme Hanska. Nos éclats de rire traversent l’Immeuble de haut en bas, plus vite que les courants d’air.

Gloria dit qu’elle aime m’entendre rire, que c’est la chose la plus importante du monde.

Moi aussi, j’aime l’entendre rire, mais très souvent Gloria tousse et ça, je n’aime pas : d’un coup, elle devient violette, elle perd son souffle, et j’ai l’impression d’entendre aboyer un chien à l’intérieur d’elle. Je ne suis pas docteur, bien sûr, mais je devine cette toux que est mauvaise comme la mort. Que se passerait-il si Gloria mourait?

-Tatata! s’esclaffe-t-elle une fois la quinte passée. Ne faites pas cette tête d’enterrement, Monsieur Blaise !

Vous savez bien que je suis aussi solide que les arbres! Allez, Koumaïl, file! Va chercher de l’eau si tu veux manger ce soir!

Je galope avec le seau jusqu’au tuyau de la cour. Je suis toujours d’accord pour aider et rendre service, car j’ai hâte de grandir. Je sens confusément que le monde où nous vivons est hostile aux êtres petits et faibles. Je rêve du jour où mes jambes seront assez longues pour me permettre de courir très vite et où je serai assez costaud pour porter tout seul le sac en toile kaki que Gloria appelle notre «barda».

Depuis que nous vivons dans l’Immeuble, le barda est rangé au-dessus de la porte, sur une étagère. Pour l’instant, il ne contient que la boîte en fer où Gloria cache ses secrets, et je n’ai pas le droit de l’ouvrir.

Le reste est en vrac dans la chambre : nos vêtements, mon atlas vert, les couvertures, le nécessaire de cuisine, le violon qui n’a plus de cordes, le poste de radio et le samovar de Vassili pour préparer le thé. Si un jour j’entends sonner la cloche, je sais comment m’y prendre: monter sur la chaise, attraper le barda et fourrer nos affaires dedans à toute vitesse. Parfois, je m’entraîne mentalement à effectuer ces gestes d’urgence – la chaise, le barda, les affaires — et j’imagine comment l’Immeuble se viderait d’un coup de ses habitants, un peu comme une baignoire qu’on débouche. Je demande à Gloria ce que nous ferions ensuite. Elle hausse les épaules:

-Ce que nous avons toujours fait, Koumaïl: marcher droit devant vers d’autres horizons.

— OK.

Dans l’Immeuble, chacun a des histoires à raconter. Des tremblements de terre et des effondrements de mines, des jours de prison, des parties de poker dans des ports de commerce, des accouchements, des sépara tions et des retrouvailles, et même le vieux Max vous dira comment il a perdu trois doigts en travaillant dans un abattoir. Tout est neuf pour moi, je pose sans cesse des questions et j’apprends vite, mais aucune histoire ne me fascine davantage que la mienne lorsque Gloria me la chuchote, le soir, avant de dormir.

— Encore? demande-t-elle en ajoutant une bûche dans le poêle à bois.

-Oui, encore ! Avec tous les détails!

Elle s’assied sur le lit. Son visage tremble dans les lueurs du poêle. Elle remonte la couverture en peau de mouton sous mon nez et elle commence :

— C’était la fin de l’été et j’habitais alors chez le vieux Vassili, mon père.

— Celui qui t’a donné le samovar ?

— Oui, Koumaïl. À cette époque, Vassili possédait le plus beau verger du Caucase. Bon Dieu, tu aurais vu ça !

Des pommiers, des poiriers, des pêchers, des abricotiers, des hectares et des hectares couverts d’arbres ! Avec d’un côté la rivière, et de l’autre la voie ferrée…

— C’est là que tu te promenais avec ZemZem! Un brasier s’allume dans les yeux de Gloria. Elle dit:

— Attends, tu vas trop vite… Je raconte toujours dans l’ordre, tu le sais.

Je prends sa main et je ne dis plus rien. J’écoute mon histoire. Dans l’ordre.