Польша, Освенцим.
Октябрь 1942 год.
Аппельплац был мрачным местом, где под хмурым, затянутым тучами небом выстраивались тысячи дрожащих заключенных. Тишину нарушали редкие команды офицеров, скользивших вдоль серых шеренг живых, но уже давно мертвых людей. В воздухе по-осеннему пахло сыростью.
Беззвучно распахнулась железная дверь административного здания. Заключенные замерли. Лишь единицы не могли сдержать дрожи – те, кто оказался не в силах совладать со всепоглощающим страхом и чувством абсолютной уязвимости. В дверном проеме вырисовывался четкий силуэт старшей надзирательницы. Все взгляды были прикованы к ней. Она не спешила, не колебалась. Темный, идеально подогнанный мундир подчеркивал ее строгие линии тела, безупречность ткани и кроя. Волосы, цвета зимнего льда, почти белые, с неуловимым серебристым отливом, были собраны в тугой узел, не позволяя ни одной пряди выбиться и нарушить совершенный порядок. Девушка шла ровно, держа прямую осанку, высоко подняв голову и расправив плечи. Ее холодные серые глаза скользили по толпе, и в их глубине нельзя было прочесть ни капли сострадания – только ледяное презрение.
В звенящей, полной молчаливого смирения тишине раздавался лишь один звук: четкий, сухой стук отполированных до блеска сапог старшей надзирательницы. Воздух наполнялся напряжением. Никто не знал, о чем в те минуты думали бледные от переживаний заключенные или офицеры. Но одно было ясно – всеобщее внимание было устремлено на девушку. Они ощущали не только страх, но и странное, гипнотическое притяжение к ее стройной фигуре, к ее четким и точным движениям. В ее совершенной, холодной красоте крылась ужасающая сила, от которой невозможно было отвести взгляд.
Девушка остановилась у трибуны. Все замерло. Изредка доносились тихие стоны изможденных пленников. Она была воплощением той железной руки, что сжимала их жизни. Пронизывающий до костей ветер обдувал ее бледное, с едва заметным румянцем, сосредоточенное лицо. Аппельплац принадлежал ей. И каждый человек, стоявший там, знал это
Я помню вагон – бесконечная тряска, темнота и духота. Понимание того, что обратной дороги нет. Я сжимаю в руках черно-белую фотографию: свое единственное напоминание о пропавшей без вести старшей сестре. Мы не ладили. Она почти не обращала на меня внимание, но я все равно продолжала любить ее. И люблю до сих пор. Несмотря на то, что наши пути никогда не пересекутся. Поезд резко затормаживает. Снаружи слышен скрип металла и крики людей. Двери вагонов с лязгом распахиваются. Нас останавливают на суетливой, полной людей рампе. Вдоль нее выстраиваются мужчины в униформе. Каждый из них держит при себе овчарку, которая, кажется, готова растерзать нас в клочья. В воздухе висит тошнотворный запах гари. Нас начинают разделять. Размытым от слез зрением я вижу быстрые и безразличные движения мужчины – указания налево и направо. Слышу тревожные возгласы тех, кого разделяют. Когда очередь доходит до меня, пытаюсь выпрямиться, дабы меня сочли за здоровую и оставили в живых. Сердце безостановочно колотится. Среди этих людей я не вижу своих знакомых и старых друзей. Нас сортируют, словно ненужный хлам на давно заброшенных заводах. Меня лишают всего: подаренных на память украшений, писем, теплой одежды. Вместо уютного розового свитера выдают грязную, тонкую полосатую робу и тяжелые, неудобные ботинки. На левом плече появляется номер #64367, который отныне заменяет мое имя.
По дороге в бараки я смотрю на свое отражение в луже – пустые серые глаза, сливающиеся с хмурым небом, волнистые волосы ярко-рыжего цвета. Это не я. В оборванной полосатой робе, без поддержки и присутствия близких я чувствую себя чужой. Брошенной и навечно забытой.
Я вижу «старых» заключенных. Их лица выражают лишь ужас и болезненное смирение со скорой смертью. Я понимаю, что скоро стану одной из них. Я уже становлюсь ими – инструментами для работы бездушных машин уничтожения. Не представляю, как долго еще смогу протянуть здесь.
В бараке я никак не могу найти своего места. Вокруг слышно кашель и стоны заключенных, что сильно сбивает с толку. Здесь тесно. Мы вынуждены спать на многоярусных нарах. Бараки не отапливаются. Следует грубый приказ идти на построение. Нас выгоняют на площадку, находящуюся на улице. Затягиваются минуты ожидания. Я стою неподвижно, боясь лишний раз вздохнуть. Кажется, офицеров раздражает все. Включая наше жалкое присутствие. Боль в ногах становится невыносимой. Лицо жжет от холодного ветра. Я не знаю, что они будут делать с нами. Ответом на мысленно заданные вопросы служит тишина, прерываемая жестокими командами и кашлем заключенных.
Когда появляется она – замолкают все. Ее одежда идеально чистая, волосы идеально гладкие, а глаза…цвета пасмурного, продрогшего осеннего неба. Такие же, как и у моей пропавшей сестры. Мы непроизвольно пересекаемся взглядами. В моих виден только страх. А в ее глазах: абсолютное, пустое равнодушие. Девушка оценивающе оглядывает нас и проходит дальше, оставляя за собой едва уловимый шлейф аромата свежевыглаженного белья и идеальной чистоты. Я по-прежнему стою неподвижно. Потому что падение здесь приравнивается к смерти. Мне пришлось понять и принять это, хотя душа и сердце сопротивлялись изо всех сил.
