Понедельник. Семь утра. Будильник орет, как резаный. В голове – туман, я пол ночи готовился к контрольной и совсем не выспался. Все бесило. Бесил этот серый рассвет. Бесила мысль о геометрии и Лобачевском. Бесил даже кот, который трется об ноги и требует жрать.
В школе – уже варит своё. Народ кучкуется. А в центре коридора – Сашка. Он стоит, вцепившись в свой новенький телефон, а вокруг него трое старшиков. Глаза у Сашки бегают.
Я замираю у стеночки. Внутри всё сжимается. Не моё дело. Сашка – не мой друг.
Но тут он меня замечает. Его взгляд – как у затравленного зверька.
Один из старшиков, щетинистый вырывает у него телефон. Сашка делает жалкий прыжок. «Отдай!» – срывается у него крик. Слишком тонкий.
И тут во мне что-то щёлкает.
Я сделал два шага вперёд. Голос мой прозвучал странно глухо.
«Эй. Пацаны. Верните парню телефон.»
Все обернулись. Щетинистый усмехнулся. «А тебе чего? Он твой брат?»
«Нет, – говорю я. –у нас контрольная. Только он один её во всём классе делать умеет. Без него – всем двойка. Вам это надо?»
Тишина. Из-за спины их выныривает Ленка, наша классная активистка. Руки в боки.
«И я мимо просто так не пройду! У нас весь класс на него уповает!» – голос у нее звенящий, как удар стеклом.
А следом подходит тихоня Миша из моего класса, очкарик. Трясется весь, но встает рядом. Молча. Просто смотрит на них через толстые линзы.
Старшики переглянулись. Их уже пятеро, а нас – четверо. Не та уже арифметика.
Щетинистый плюнул под ноги и швырнул телефон Сашке. «Ладно, ботаны, валите», – буркнул он, и они неспешно пошли прочь.
Сашка стоял, прижимая телефон к груди. Дышал часто. Посмотрел на меня, на Ленку, на Мишу.
«Спасибо…» – выдохнул он.
Ленка тут же полезла обниматься. «Да ладно! Мы же одноклассники!»
Миша молча поправил очки и отошел, будто ничего и не было.
На геометрии, Ленка пялилась в свой конспект, как в пустоту. Миша нервно крутил ручку. Я чувствовал, как у меня самого под ложечкой сосет. Без Сашкиной помощи мы были обречены.
Учительница, Мария Ивановна, раздала листы. Тишина стала густой как кисель. Я увидел, как Сашка, сидящий через ряд, быстро, почти машинально, заполняет свой вариант. Он закончил за десять минут.
Потом он посмотрел на меня. На Ленку, которая отчаянно чертила какие-то кривые фигуры. На Мишу, который просто сидел, уставившись в чистый бланк.
Он кашлянул. Мария Ивановна подняла глаза.
«Можно выйти?» – тихо спросил Сашка.
Она кивнула.
Он вышел. Моё сердце упало. Ну вот. Спас свою технику и смылся. Как я и думал.
Но через минуту дверь снова открылась. Он вернулся. И в руках я ничего не увидел и уткнулся в работу, но когда, он зашел за ним была доска на колесиках. Он поставил её рядом со своим столом, развернул к классу. Доска была чистой.
Мария Ивановна нахмурилась: «Саша, что это?»
«Можно я… я объясню? Всем? А то… я один сделал. Как-то несправедливо».
Учительница смерила его долгим взглядом, потом посмотрела на наши потерянные лица. На Ленку, которая уже почти плакала от напряжения. Слегка вздохнула.
«Ладно. Объясняй. Но только своё решение».
Сашка взял мел. И начал. Не умными словами и формулами, а простым понятным языком. Рисовал фигуры, проводил линии, говорил понятно и по делу. Он смотрел то на Ленку, то на Мишу, то на меня. Искал в наших глазах понимание.
Ленка первая ахнула и бросилась исправлять в своей работе.
Миша вдруг ожил, схватил ручку и начал быстро писать, время от времени кивая.
А у меня в голове щёлкнуло: я тоже всё понял.
Мы сдали работы. Звонок прозвенел как освобождение.
В коридоре мы столпились вокруг Сашки.
«Ты гений!» – выдохнула Ленка.
Миша молча протянул ему шоколадку из запасов.
«Да нормально, – Сашка смущенно пожал плечами, пряча глаза. – Вы же за меня встали. Это… взаимно».
Мы пошли к выходу. Уже не по одному, а гурьбой. Лобачевский на плакате теперь смотрел на нас не как на неудачников, а как на команду. Кривые пространства оказались не такими уж страшными, когда их проходишь вместе.
