На дворе уже вечерело. Фонари в нашей пустой деревне работали через раз, хотя они и не нужны были. Часам к шести, как окончательно стемнеет, никому не нужно было странствовать по Братково. Один Дроздов, бывало, выйдет, потопчется у забора, папиросу скурит и обратно в избу. Эту картину мне приходилось наблюдать зачастую, читая различную прозу, сидя при тусклом свете у окна, выходящего прямо на его дом.
Сегодняшним зимним вечером, когда бабка моя гостила у Дорофеевых, я наблюдал то же самое. Дроздов вышел из избы, но в этот раз он вёл за собой сани. Они были накрыты какой-то старой фуфайкой и перетянуты бечевкой. «Неужто старик в лес покатил?» — подумал я, собираясь сам от скуки на прогулку.
Дни в деревне становились для меня не только скучными, но и тоскливыми. Бабка всё время у Дорофеевых; что их связывает, я до сих пор понятия не имею. Книги мне наскучили, а разговаривать здесь попросту не с кем. Кроме как прогулок с утра или вечером, меня ничто не утешало, но в этот раз я немного смутился из-за Дроздова.
Его считали немного странным в деревне. Говорят, как овдовел, так совсем поменял облик. Детей он не имел, разве что сынишку приёмного воспитывал по молодости, да тот, как стукнул возраст, ушёл и не вернулся. Всю свою жизнь он посвятил жене — другого смысла у него не было. А сейчас доживает последние годы в этой пустой, далекой от мира глуши. Рассказы эти я слышал от бабушки. Много про кого она рассказывала, но вот Дроздов всегда был для меня более интересным, чем кто-то другой. Его жизнь, по описанию бабушки, имела настоящий здравый смысл для простого человека, умеющего ценить и любить всё, что окружает.
Он шёл по небольшим сугробам, тянул в себя дешевый табак и вёз за собой железные сани. Я, подумав о том, что, не узнав о нём, а слушая сплетни и рассказы, не смогу понять, что это и вправду за человек, решил подойти к нему. «И собеседник нашёлся, о, как!» — подумал я. Оставив записку бабуле в гостиной, я оделся и побежал за ним.
Выйдя из избы, я наблюдал, как старик уходит всё дальше и дальше, а следы от его сапог и саней заметает декабрьский снег. На улице было довольно зябко, не то что в городе, как папка мой говорит, «евро-зима». Его силуэт постепенно исчезал, а я бежал и кричал:
— Иван Степаныч! Иван Степаныч!
Он остановился и, обернувшись, пытался разглядеть бегущего к нему юношу.
Его лицо мне показалось хмурым: брови опущены, губы сжаты, а глаза напряжены.
— Иван Степаныч, Вы меня не узнали?
— Да вроде узнал. Ты Агнессы Павловны внук будешь?
— Именно.
— Угу. А чего хотел?
В этот момент он поставил меня в тупик. На мгновение я и сам не понял, зачем я за ним бежал. Однако раздумывать не было времени.
— Вы знаете, мне здесь совсем не с кем поговорить. Бабушка мне про Вас много рассказывала, а я, сколько сюда ни приезжаю, даже не здороваюсь с Вами. — Назвав своё имя, я протянул ему руку. — Вы ведь без цели идёте в лес? Просто я был бы рад, если бы Вы стали моим собеседником, хотя бы на сегодня.
— Ну, коли так хочется, айда за мной. — Дроздов, сняв вязаные рукавицы, пожал мне руку и вновь потянул за собой сани.
Мы двинулись в направлении к опушке, так называемой «озерной». По центру располагалось маленькое озерцо, на которое летом деревня ходила рыбачить. Зимой, как правило, никто не ходил. Почему — без понятия. Но место на самом деле более чем дивное. Рассветы и закаты на этой опушке оставались в памяти у каждого, кому довелось там побывать и вдохнуть этот превосходный свежий запах утренней или вечерней росы, прохладный воздух, ободряющий, словно холодная вода из озерца, да походить босиком по этой чистой, не засоренной мусором земле. А зимой здесь не менее прекрасно. Снега, конечно, хоть и навалом, но всё равно есть где походить. Во всяком случае, у Дроздова не было препятствий.
Нам оставалось идти около ста метров. Диалог не развивался совсем, и я решился спросить что-то:
— А как Вы живёте? Про вас очень неясные вещи говорят.
— И что ж обо мне неясного говорят?
— Говорят, одиноки Вы. Совсем преобразились за последние годы.
— Человек не может быть одинок. С ним всегда Бог. А то, что про меня сплетничают, я знаю. Люди очень легкомысленны и злы, когда им не хватает чего-то.
— А вам всего хватает? — спросил я, немного с усмешкой.
— Руки, ноги есть, крыша над головой есть.
— Вы мне напоминаете философа. Я, правда, не понимаю, как можно жить, как анахорет, и при этом быть счастливым?
— А что, я должен быть как все? Ныть, обвинять всё вокруг… Зачем мне это? Я прожил свою жизнь; остаётся только достойно покинуть её.
Мы подошли к месту. Пока Дроздов раскладывал вещи, начинал разжигать костёр, я просто стоял и молчал. Спросить было нечего, а уходить было некрасиво.
Но, закурив очередную папиросу, вопросы начал задавать он.
— А как ты живёшь? Всего ли тебе хватает?
Такого прямого вопроса я не ожидал. Но, недолго думая, усевшись на бревно напротив Дроздова, я ответил:
— Да вроде и всё есть, но в то же время будто ничего и нет.
— Это почему так?
— Да вроде как всё клеится: учёба идёт хорошо, друзья есть, а цели таковой и нет. Стремиться попросту не к чему.
— Неужели никакого интереса даже нет?
Я молчал. Вдруг он немного наклонился, и, поменяв лицо на чуть улыбающееся, спросил:
— А девушка-то есть?
От стеснительности я улыбнулся.
— Вы знаете, Сергей Есенин писал: «Кто меня любит — мне даром не нужен, а кого я люблю — не любит меня…»
Дроздов усмехнулся.
— Жена моя, покойница, Светлана… Света… (часто Дроздов, когда вспоминает о ней, начинает зацикливаться на её имени — ласково называть). Мы познакомились с ней в училище в Ленинграде. Она родом из Хельсинки (её семья переехала в Финляндию из-за проблем с властью), и по окончании каждого семестра уплывала туда на корабле. Приглашать на рандеву её я начал на последнем курсе обучения. Мы гуляли по Ленинграду, откровенничали, но об отношениях и речи не шло. Но в мае, когда жизнь в училище подходила к концу, я почувствовал к ней любовь. Сентиментальность во мне обострилась настолько, что я чуть с ума не сошёл тогда. Сознаваться я боялся. Не хотел портить то, что имел в тот период. Но день, когда ей нужно было уплыть в Хельсинки, я не забуду никогда.
— Что же произошло тогда? — с большим интересом спросил я.
Май, 1972 г.
В тот день она должна была покинуть Ленинград в одиннадцать вечера. Я не предупредил, что приеду её провожать, ибо хотел во всем, что держал в себе, признаться. На часах было уже половина одиннадцатого. На пирсе скопился народ, но её там не было. Я стоял у парапета, курил и смотрел на корабль. Закат был ослепительно красив. Над Финским заливом летали чайки, а волны шумели от ветра, как на море.
Стою и сзади слышу крик: «Иван!» Я обернулся, а по причалу идёт в светлом платье она.
— Ты, конечно, умеешь удивлять. Даже не предупредил,– сказала Светлана.
— Закат сегодня красив, не правда ли?
Она облокотилась на парапет и, смотря на небо, промолвила:
— Получается, мы больше не увидимся, да?
Я бросил окурок в воду.
— Почему?
— А что, ты хочешь сказать, что поплывёшь со мной в Хельсинки?
Оба замолчали. В этот момент капитан корабля огласил, что началась посадка. Мы перекинулись взглядами. Она едва прикоснулась к чемодану, как я прикоснулся к её руке.
— Постой, – тихо промолвил я.
Она убрала руку от чемодана, не отпуская мою. Я взял её и за вторую руку и, ничего не говоря, поцеловал её в уста. На мгновение она не поняла, что произошло. Но я достал из кармана то, что заставило её отвернуться от растроганности и, прикрыв ладонями лицо, заплакать.
Я достал свой билет на корабль в Хельсинки.
Настоящее время
— А дальше-то что было?
— А что дальше, любовь была взаимной. Расписавшись, спустя какое-то время купили здесь дом. Мы оба мечтали о доме в деревне, но, как показала жизнь, наверное, стоило бы лучше уживаться в городе.
— Иван Степанович, а зачем Вы мне все это рассказали?
— Не знаю, честно говоря. Быть может, узнаешь, как может зародиться любовь.
— Не думал, что в ваше время могла зародится такая любовь, – сказал я. -— Вы, молодежь, наверняка думаете, что мы молодыми не были. Думаете, если сейчас тела наши покрыты морщинами да складками, и ничего, кроме визуального брака нас не объединяет, то заблуждаетесь вы сильно. Я прожил счастливую жизнь и ни о чем не жалею. Разве что род на мне остановился, это жаль.
— А в чем смысл жизни? В чем заключается Ваш смысл счастливой жизни?
Дроздов немного усмехнулся.
— Знаешь, если за всю жизнь не научиться любить, то она и вправду не имеет никакого смысла.
— Что любить? Кого?
— Да все! Все, что ты видишь, слышишь, чувствуешь, каждый, подаренный Богом, день. Уметь любить, прощать, проявлять милосердие, быть благодарным, творить добрые дела — в этом и есть смысл жизни. Господь дал тебе земную жизнь как испытание перед жизнью вечной. Если ты жизнь свою потратишь на то, что угодно тебе: твоей плоти, чреву, материальным ценностям, — то ты никогда не узнаешь и не познаешь настоящего смысла жизни. Ты не достигнешь жизни вечной никогда. Но если ты научишься, одним словом, быть человеком, творящим только благие дела, то и смысл никакой искать тебе не будет нужды.
Слова Дроздова были более чем проникновенными. В момент, когда он говорил это, я понимал, что таких людей на земле осталась самая малость. За них нужно цепляться, ибо без них можно погибнуть в этом мире.
31 декабря 2024 — 16 января 2025
