— Долго нам еще?
— Полмили на северо-запад.
В детстве у меня была книга про древнюю Месопотамию. Пока все дети до кровавых соплей зачитывались Куном, я ночами сидел с фонариком под одеялом, пробираясь через тернистые стихи Вероники Константиновны Афанасьевой. Как вспомню, так вздрогну: влажный жар отраженного от бязовой простыни дыхания; похрапывания терьера Тимоши в ногах, на старости лет смердящего, как кнур; крохотный фонарик выскальзывает из потной ладони, падает, и сине-белый лучик скачет по моей импровизированной пещере, выгрызая из темноты то не успевшие еще пожелтеть страницы, то слюнявое рыло Тимоши, то древних алу, скрывающихся в складках одеяла.
И вот куда это меня привело.
Зачерпываю сандалиями раскаленный песок. Крошечные осколки мергеля, гипса и слюды вгрызаются в потные складки огрубевшей кожи. Если замереть на секунду и закрыть глаза, то почувствуешь кусочек полевого шпата, забившегося под ноготь правого мизинца. Но времени замирать у меня нет. Ни времени, ни возможности.
Где-то над правым ухом злобно шипит рация. Подполковник чужой страны на чужом языке не менее злобно шипит в нее в ответ.
— Успеемся до заката?
Акцент проступает округлыми звуками в конце каждого слога. Кто вообще использует слово «успеемся»?
— Дай бог. — Я пожимаю плечами. Бронежилет, сбившийся подмышками от пота и пыли, массивом ткани сползает на бок и я неуклюже машу локтями, одергивая его. — Зависит от состояния Библиотеки и от сил… э-э-э Чена? Он хороший ассириолог, но я не знаю, насколько он силен в магии земли.
Подполковник кивает. Он и так знал это, конечно знал, зачем тогда спросил? Или меня проверял? А что я должен был ответить? Это же вообще не мое дело. Или мое?
Подполковник отстает на пару шагов. Мне страшно обернуться через плечо, я смотрю себе под ноги под ноги под ноги, но я слышу рыхлую речь. Вот звуки подлетают на полувдохе, вот падают, сваливаясь с кочки. Китайский. Значит, Подполковник отправился мучить Чена. Мне его жалко до слез: мужик рискует получить лишнюю пару грамм свинца еще больше, чем я, а ведь и я лишний раз прямо на М4 смотреть стесняюсь. Хотя мы оба тут «экспертные кадры по вопросам поиска и археологических раскопок объекта «Северный Храм Набу», ранее числившегося утерянным». Главное почаще повторять сумму, которую мы получим за эту экспедицию, и совесть под ручку со страхом будут стонать потише.
Я тоскливо оглядываюсь на вереницу оливковых джипов, оставленных в километре позади. Они трепетно дрожат в раскаленном воздухе, хотя может это не они вовсе, а новый вид миражей.
Ехали мы еще по степи: машины то и дело подпрыгивали на клочках полыни и эфедра, но как только бурый, поросший низкой травой, песок сменился гипсовыми барханами, нас высадили и повели к точке пешком. Уже поздно поворачивать назад и проситься домой, но я продолжаю спрашивать себя, стоит ли моя жизнь того, что мы собираемся сделать. А ответить никак не могу.
— Давайте, бодрее, — хрипит Подполковник, галантно подталкивая меня в спину. — Думать будете внутри, сейчас время нет.
Я вымученно улыбаюсь из-под панамы, но он не замечает. Рядом друг с другом, мы, наверное, смотримся потешно: истекающий потом прибитый к земле профессор во всех смыслах этого слова, и Подполковник. Во всех смыслах этого слова.
Я и Чен разодеты, как археологи на сафари: хлопковые бермуды, хлопковые же рубашки свободного покроя, сандалии и глупые панамы с веревочкой под подбородком. Разве что в бронежилетах. Никаких нам десятидюймовых замшевых ботинок, никаких автоматов через локоть, песочных кителей. Насилие оставьте насильникам, а вы, господа ботаники, потешайте публику.
Я спотыкаюсь и лечу животом на раскаленный песок. Ржавые камни бьют меня в грудь, воздух лопается где-то в солнечном сплетении, я жадно хватаю пыль губами. Подполковник заботливо поднимает меня за локоть. Отряхивает.
— Ну что же вы, Яков Павлович, — нежно мурлычет он, постукивая меня по ребрам. Чувствую себя бродячей собакой с гулкой пустотой вместо пуза. — Не надо нам, чтобы вы раньше времени расшиблись. Вы же наш верховный ученый, как никак.
По моей щеке пробегает судорога. Вырвать бы его учителю русского язык.
Опускаюсь на корточки и провожу пальцами по стыкам каменных плит, о которые споткнулся. Посреди пустыни чернеют два кладбищенски холодных навершия стел городских ворот, не запорошенных песком только благодаря древним магам земли. Под нами, в толще влажного ила и песка, гниет и пульсирует целый город, тысячелетний и тысячеликий.
Подполковник покашливает, и я шмыгаю носом. Точно. Мы тут ради дела, а не чтобы развалинами наслаждаться.
— Анатолийский гранит использовался в, ну, что-то вроде вех на подъезде к… — Я вовремя одергиваю себя: кого я тут учить собрался? — Мы пришли.
Подполковник рычит солдатам приказ и они недовольно сбрасывают оружие. Щелкают затворы, блестят в лучах восточного солнца алюминиевые цевьё; натруженные руки поглаживают рожки, скорбно опускают карабины в тучи рыжей пыли. Бедные их жены, думается мне, когда я смотрю на застывшие выражения ужаса и тоски на лицах солдат. Без оружия они похожи на голых новорожденных цыплят. На цыплят, вооруженных штык-ножами.
Еще шагать. Шагай, теперь не под дулом, так под лезвием, шагай, задрот галимый, пацифист мамкин.
Ноги забиваются тянущей болью. Равнина похожа на огромный противень, а мы — кусочки брызжущих соком яблок. Вот мы все иссохнем, сморщимся, пожелтеем и лишь тогда Бог достанет старый ухват и вытащит нас, дымящихся, из этого ада.
Кажется, брежу.
Когда белки глаз от жара начинают с шипением испаряться, я падаю на колени, и все равно, что они сделают, они, вооруженные цыплята.
Но на свое счастье я обнаруживаю под своими коленями не вязь чабреца, а еще один гранитный порог.
— Пришли. Мы на месте, — выдыхаю я, облизывая пересохшие губы.
Только сейчас закипающий мозг позволяет себе мысль «Господи, пришли». Эти слова крутятся и крутятся, стукаясь как поплавки о стенки черепа. Пришли пришли пришли пришли.
Я здесь. Я на месте.
Подполковник что-то мурлычет на китайском, и Чен, такой маленький и ссохшийся под выжигающим белым солнцем, делает вперед два больших шага. Я закрываю глаза.
Когда человечество осознало, что в его рядах почти три тысячи лет скрываются самые настоящие маги, мы, вопреки прогнозам Никелодеон, не превратились в Объединенную Республику Наций. Скорее наоборот.
Война кормит Науку с рук, поглаживая эту тощую псину по обожженному загривку. Наука всю историю работала на Войну, время поработать на нее Магии.
Из-под дрожащих век я наблюдаю как тень Чена, такая же тщедушная, как и он сам, дрожит и впивается щупальцами-лианами в землю. Гранит под коленями настороженно урчит.
Земля разрождается. Лоно ее, пульсирующее от жара и боли, выпускает из своих недр обоженного красноглиняного исполина. Мы все, затаив дыхание, наблюдаем за тем, как грязный песок сменяется белой гипсовой крошкой, стекающей по влажным темным сырцам Библиотеки.
Проступает из земли крыша, плоская и массивная, похожая на панцирь А’Туин; она слепит нас желто-белой глазурью, отполированной подземными водами до стеклянного блеска. По фризу тянется полоса клинописных знаков — неловких жуков, набитых тростниковыми стилусами. Я не могу прочитать их с такого расстояния, но примерно догадываюсь о значении: проклятье ворам, что посмеют позарится на мудрость Набу. То есть нам.
Метр за метром маг земли отвоевывает у этой самой земли древнейший зиккурат бога Набу, который мы — вооруженные империалисты и жадные до их денег империалисты постарше, — собираемся ограбить. Немецкие ученые в Штатах — прошлый век, теперь победа определяется процентом магического населения и знанием, как эту магию использовать. Аненербе искали Атлантиду, мы ищем Северную Эзиду.
Чен вздрагивает и легко заваливается на бок, как пустая банка из-под пива. Кажется вот-вот и он полетит радостным мусором по пустыне, колотя жестяными боками по редким камням. Я робко поддаюсь вперед и цепляюсь за его плечо, встряхивая.
— Are you okay? — бормочу я ему в лицо. То есть туда, где должно быть лицо: в голове все плывет и Чен смешивается с песком, оставляя от себя только два любопытных глаза.
Он что-то жалобно чирикает в ответ на китайском и затихает в моих руках. Я беспомощно щурюсь на Подполковника.
Анекдот: заходят как-то в бар русский, американец и китаец, китаец начинает говорить на китайском, русский на русском, американец на американском, соответственно, а еще на китайском и русском, потом русский на шумерском, китаец на аккадском, а потом американец достает пушку, и никто больше ничего не говорит, только смотрят все исподлобья.
Подполковник достает из-за пояса бурдюк и щедро обливает Чена водой, надеясь, видимо, что китайцы работают так же, как бич-пакеты, не даром же земляки. Чен не разбухает. С каждой секундой он все больше походит на уличный мусор; не человек, а слипшиеся бумажные тарелки, окурки и бутылки. Я еще раз встряхиваю его.
— Оставьте, пускай отлежится, — басит Подполковник, похлопывая меня по плечу. Я оборачиваюсь. Несколько солдат уже натянули тент и теперь волочатся к Чену, чтобы отбуксировать его в тень. Я рефлекторно прижимаю его к себе, но уже через секунду испуганно отшатываюсь. Он мне один из восьми миллиардов никого, сосед в вавилонской многоэтажке, готов я ради него умереть? — Вы же и с аккадского можете перевести?
— Это не мой профиль, но да, могу, — бормочу я, наблюдая, как два бройлера тащат моего коллегу к привалу, оставляя кривой след на песке. Маг воды, высокий нескладный вьюноша с нервным лицом, катает между пальцев капли и поглядывает в сторону Чена, которого вот-вот придется реанимировать.
— Ну и пойдемте тогда. — Подполковник фаянсово улыбается, демонстрируя ровный ряд лошадиных зубов.
— Но Чен вытащил только последние две террасы, там еще три, и поселение у подножья. — Я киваю в сторону гранитного порожка. — И городская стена, там тоже могут быть важные фрески.
— Яков Павлович, плевать мне на фрески. Вы здесь не археолог, а военный переводчик. — Лапа Подполковника, все это время лежащая на моем плече, заметно тяжелеет. — В отряде имеется еще один земляной маг, если будет потребность, мы на месте откопаемся. Он не так силен, как господин Ицзе Чен, и аккадского не знает, но вы должны понимать, господин Яков Павлович, что время — деньги, хаджи нагрянут с закатом.
Я со вздохом поднимаюсь. Вырвать его учителю русского язык, точно вырвать.
Снова идти. Снова сбивать ноги. По древним ступеням — «великим ступеням!», душу эту мысль в зародыше, — зиккурата. Валуны проседают под военными ботинками. Мне хочется упасть на камни и просить прощения прощения прощения, пока не пройдет еще тысяча лет и Библиотеку Набу не засыпет опять, на этот раз вместе со мной.
Мы все выше и выше. Под нами расстилается обожженной шкурой равнина Джазира. Кривые кости гор, проплешины вади, щетиной сарсазана поросли барханы. Грудь мою вдруг распирает материнская нежность к этой израненной земле, которую, в отличие от болотистой южной сестры, никто никогда не любил; хочется стать большим и эфирным, накрыть это плато ладонями и прижать к груди, слушая, как тревожно стучится сердце Месопотамии.
Подполковник за локти подтаскивает меня к целле. Я отворачиваюсь изо всех сил от пустых глазниц-окон, прячу глаза перед тем, кто скрывается в уютной тени святилища.
Неловко выточенный диоритовый Набу, взирающий на просящих из-под полуприкрытых век, в правой руке у него глиняный стиль, а в левой — сырая табличка; Бог мудрости, покровитель писцов и растительности, писарь судеб всех живущих и царствующих, прости нас, нелепых и мелких, но мы пришли опорочить тебя, и стыдно нам заглядывать тебе в лицо, испещренное мудростью и годами.
— Что это вы, Яков Павлович, — шипит Подполковник. Если закрою глаза, то почувствую, как по лодыжкам меня хлещет тяжелый хвост его. — Половина пути уже пройдена, поглядите. Так мы даже безоружные, что же вы страх испытываете?
Безоружные они потому что магия вырубает все механизмы от большего к меньшему в радиусе действия своей силы, а не потому что им меня пугать не хотелось. Я понимаю это, конечно, но мое глупое сердечко все равно благодарно сжимается перед сильнейшим.
— Да-да, извините, — бормочу я. С губ у меня отслаиваются хлопья мертвой кожи, сдираю их зубами и глотаю. — В зиккуратах обычно нет ничего внутри, но так как это не только храм Набу, но и его Библиотека, тут должны быть помещения. Если снизу не подобраться, то вход через целлу, полагаю, под ней кельи, а от них уже к архиву выйдем.
Подполковник безразлично кивает. Его интересует не это: в святилище есть лестница, ведущая вниз, но она давно обвалилась, придется сразу на нижний этаж прыгать.
Первыми спускается тройка солдат. Привязав к поясам страховочные ремни, они скрываются в голодной темноте храма под надзором контролирующего их и обильно потеющего мага воздуха. Я стою у стены, прижавшись к ней щекой и прикрыв глаза.
На тросе спускают меня. Пальцы у меня странно холодеют, будто я боюсь, но я же не боюсь? Чего я боюсь? Ножа Подполковника? Обвала руин? Кары Набу?
Набу не станет карать нас, он милосерден и терпелив, в отличие от своего отца, Мардука.
Значит, боюсь я себя, своего страха и своей жадности.
В темноте. Сыро, душно и холодно. Так странно ощущать на коже мокрую дрожь от холода, а не от того страшного мига, когда в полдень жар вдруг отступает от тела и ты с наслаждением теряешь сознание. Может я потерял сознание? Может, не Чен, а я поднимал зиккурат, и это я теперь лежу под сенью парусинового тента? Или не было никогда никакой магии. Что за бред вообще, магия? Ее не должно существовать, мы же не в мультике. Я в заложниках, или все так же продался, или мне восемь и я заснул с «Эпосом о Гильгамеше» в руках, накрывшись с головой одеялом, чтобы мама не заметила свет фонарика, от того мне так душно и мокро, и под колени мне бьется живой еще Тимоша, постукивая зубами от нетерпения, он хочет гулять, ему тоже жарко.
Так. Кто это мне под колени бьется?
В кромешной темноте я вижу только серые тени солдат с фонариками, устанавливающих верхний свет в огромной келье. Но что-то явно раз за разом бодает меня в бедро.
— Э-э-э, не могли бы вы посветить на меня?
Голос у меня неожиданно спокойный. Какой я молодец. В храме бога Набу, куда мы проникли чтобы распотрошить его Библиотеку в поисках полезной для военных действий информации, что-то размером с лабрадора тычется мне в ноги, а я даже не верещу, как школьница.
И почему никто не реагирует? А.
— Excuse me, I need light, — откашливаюсь я. Из темноты в паре метров от меня выныривает солдат, постукивая по моргающему фонарю. Наконец он включается и светит мне прямо на ноги.
— What the… is this?!
Я бы объяснил, что это, но, к сожалению, не знаю, как сказать «коза» по английски.
Действительно, в двухтысячелетней келье живая коза жует край моих шорт. Смотрит на нас стеклянными рыбьими глазами и отплевывает нитки.
Начинается переполох. В холодном свете блестят ножи и зубы. Я прижимаюсь к козьему боку щекой и слушаю, как медленно бьется ее сердце. Мы с козой сидим на полу, коза отъевшаяся и похожа на шерстяную пампушку, как будто я заказал ее в новом андеграунд кафе в бывшей промзоне, куда мои студенты постоянно меня гоняют, чтобы я не заплесневел, а я говорю, что рано мне плесневеть, профессорская должность не делает меня старым, паршивцы, а они мне «кто вообще использует слово паршивцы», и вот я прижимаюсь к козе и вдыхаю столетнюю пыль и кислый-кислый запах молока, покрывшегося зеленовато-желтой пленкой.
— Яков Павлович?
Кто тебе, батюшка, зубы такие сваял? Казнить. Вместе с твоим учителем русского.
— Яков Павлович, поднимайтесь, пойдем дальше. Там… увидите.
Я опираюсь на козьи рога и на стену, только бы не трогать широкую сухую ладонь Подполковника.
В келье побеленные стены, неровные и дышащие, я чувствую пальцами сокращения легких Библиотеки. Расписанные странными и быстрыми рыбами в глубине изумруда волн, охотой на пышноперых страусов, крылатыми ламассу с бородами из мелких завитков, разливом вечного океана, затопившего мир.
Мы спускаемся по покатым ступеням, как десятки сангу и дубсар за две с половиной тысячи лет до того, как здесь появился я.
И мне не так уж много нужно для жизни, да и нужна ли мне эта жизнь, под дулом государственного пистолета, если на самом деле все, чего я когда-либо хотел это запивать полбяным пивом горячую лепешку с гусем и финиками, хранящую еще сладкий дым сушеного навоза из тандыра, а потом, растянувшись на циновке под солнцем, слушать истории о богах и воинах, смелых и ярких, чьи лица застыли в глазированной мозаике на стене.
Под кельей огромный, невыносимо огромный зал, сверху донизу наполненный полками с глиняными табличками. Как они сотворили это тогда? Царские собрания и архивы не так выглядели, совсем не те душные пеналы, заставленные частоколом глиняных плит. Мой кроличий разум, эвклидовский ум мой, не может помыслить себе, насколько велика эта Библиотека. Сухой пыльный воздух царапает глазные яблоки, но закрыть глаза я не могу.
Свет косыми лучами пробивается сквозь люкарны в дюжине метров над нами. Мне так легко представить десяток закутанных в слои светлых тканей мужчин, перепачканных влажной глиной, громко спорящих и смеющихся шуткам на моем родном языке, одновременно задирающих головы, когда заплутавшая пустельга врывается в окно, бьется крылами о фреску, на которой тонкая девушка льет воду из алебастрового сосуда на пересохшую землю и под ногами ее распускается клубок крокусов.
Свет падает на белые полу-арки читален, заставленных круглыми корзинами, от которых пахнет битумом и пылью; свет путается в коротком войлочном ворсе брусничных ковров, таких ярких и
— Яков Павлович, не отвлекайтесь. Нам нужны пособия по огненной магии и вся возможная информация о ней. Нам нужно узнать, где они. Где маги огня.
Я отмахиваюсь от немого тигра с лошадиной головой. Колофоны, тщательно выведенные мною две с половиной тысячи лет назад, скулят под моими пальцами, и я ласкаю их со всей страстью вернувшегося с войны мужа. Мои таблички, мои знания, моя магия, настоящая и живая. Все это было лишь чтобы вернуть меня домой, и вдруг к солдатам я испытываю благодарность: спасибо, что привели меня, неверного блудного сына, обратно к порогу Отца.
Коза радостно бодает меня в бедро. Смотрит на меня темными пустыми глазами-зеркальцами, приглашает: загляни, поймай себя в отражении моего зрачка.
А ты знаешь, коза, что ты символ изобилия, ведь именно из твоего рога Амалфея вскормила Зевса, а из шкуры сотворила Эгиду? А еще, дорогая, твоя родственница рыба-коза, сухурмаш, символ бога мудрости Энки, ты знаешь Энки? А про Хейдрун, щиплющей деревья с древа Иггрдрасиль, чье медвяное молоко потом пьют бравые эйнхерии, и про нее знаешь? Ты не слушай Элифаса Леви, что ты дьявол во плоти, ну нашептала пару непристойностей святым, ну что с того. Зато тебя первую шумеры одомашнили, шумеры вообще молодцы, а? Давай с тобой на шумерском говорить, коза.
А коза смотрит на меня и говорит: дурак, ты на шумерском только читать можешь, ты же не слышал его никогда. На чистом шумерском говорит, я клянусь! На что я ей и отвечаю: так научи меня, маш.
Мне не надо ни денег, ни жизни. Научи меня. Расскажи, как произносить «дингир» и «ану», сколько правили шумерские цари и где на самом деле Дильмун. Или хочешь я тебя научу?
Я здесь и я знаю все на свете. Я писарь царя Навуходоносора II в славном городе Вавилоне, я пыльный подорожник на обочине Виа Долороза, я наевшаяся высококачественной заварки «Конго» бостонская рыбка, я сколотая 28 июня 1914 года мостовая брусчатка, я первая упавшая на пол ценная бумага в тот Черный четверг, я пот на верхней губе Юрия Алексеевича, я неоплаченный счет за парковку Марвана аль-Шеххи, я растаявшие ледники и восполнившийся Иордан. Я знаю все, весь террор и страх, знаю все, что знали те, кто в карманах нес боль, позвякивая гильзами, ведь я там был и все видел. А вот кинжалом я никогда не был.
Над нами гремит небосвод, рассыпаясь на глазированные звезды и проклятья, летят на головы саранча с красными глазами Мардука на переливчатых крыльях. Воет разинутая пасть, вырывая себя из-под обломков, протягивает ко мне лапы. Мудрость душит его.
Воздух пахнет всполошенной мокрой глиной, как первым майским дождем в Борсиппе. Думаю о том, что Чену бы здесь понравилось.
Мне не страшно. Тигр с лошадиной головой не пугает меня больше, не пугают и саблезубые цыплята. И уж точно не Великий Мардук.
Ведь в храме Набу кто посмеет тронуть его жреца?
