Принято заявок
2212

IX Международная независимая литературная Премия «Глаголица»

Проза на русском языке
Категория от 14 до 17 лет
Серафим-светлая душа Звенигорода

«Динь-дон, динь-дон…» — мелодичные звуки успокаивали, обращаясь, как в старые времена, ко всем жителям древнего Звенигорода.

Колокола – голос города, его личный язык, давно утерянный в череде событий, вспомнить который не дано никому. Или забыть? И никому ли? Или же есть «существа», что живут в городах, наблюдают их жизни и в холоде, и в пожарах, и во взрывах, и в победах.

Серафим – именно так зовут создание, что сейчас прогуливается по Московской улице Звенигорода, разглядывая знакомые здания. Он и есть то существо, которое можно было бы назвать ангелом-хранителем города. Он появился давно, очень давно, тогда, когда первый камень упал на землю, когда первая мысль появилась у князя Юрия Владимировича Долгорукого том, что здесь может быть основан город. Восемьсот шестьдесят девять лет светловолосый худощавый человек мелькает то тут, то там, чувствуя этот город , зная и любя его.

Хранитель сворачивает к «Музею русского десерта», пальцами проходится по тёмной кирпичной стене, словно прикасается к истории. Но Серафим идёт не сюда, хоть и манит его запах вишневых пирогов да свежего «самоварного» чая, напоминающего ангелу уютные вечера с хранителями Одинцова и Кубинки. (Им и сотни лет нет, совсем еще дети). Они нетерпеливо хватались за чашки, пока Серафим разрезал свежую выпечку на узкие продолговатые кусочки и раскладывал на светлые тарелки, пододвигая ближе к малышам.

За воспоминаниями хранитель и не заметил, как добрел до первого пункта назначения – Звенигородского городка. Для непосвященных эти земляные валы совсем ничего не значили. Но для Серафима это место было сродни детской колыбели, где прошли первые, самые спокойные годы его жизни. Ангел с легкостью взбирается на высокий холм, усеянный соснами, и усаживается прямо на холодную землю. Тяжело вздыхает и словно начинает разговор: «Здравствуй, милый мой Звенигород…»

Серафим молчит, будто ожидает услышать  ответ, но вновь, как и год,  и десять, и сто лет до этого слышит … тишину. Ангел тихо поднимается, похлопав по земле ладонью. Он не знает, зачем, устраивая себе экскурсию по любимым местам, каждый раз начинает этот короткий, лишенный всякого смысла монолог. Может, хочет услышать тот тихий, но такой уверенный голос, что являлся тогда, когда любимый город горел, задыхался в пепле, когда Лжедмитрии грабили родную землю, когда Москва-река становилась бордовой, как кровь, текущая по венам защитников. Каждый раз голос был рядом, успокаивал, давал надежду. Может, и хорошо, что он сейчас молчит, не отвечает…

Серафим скатывается по пологой горке, едва не цепляясь подошвой за выступающие корни и не падая на сырую землю. Сквозь высокие деревья прогладывает Успенская церковь – высокая, горделивая, белокаменная да черноглавая. Она стоит здесь давно. Стояла нетронутой, несмотря на многочисленные войны и захваты. Стояла бы нетронутой и дальше, если бы не было принято решение провести реставрацию «культурного наследия».

Внутрь уже несколько лет никого не пускают, но ангелам-хранителям закон не писан. Поэтому Серафим, влекомый желанием оказаться в стенах светлой церкви, делает пару взмахов руками-крыльями и легко проходит сквозь стену. Вдыхает запах краски, рассматривает знакомые, ни капли не изменившиеся пряслы, касается губами тонкой колоны, впитывает окружающую обстановку. Ни шороха, ни звука. Даже мысли  «молчат», боясь нарушить хрупкую тишину святого места. Ангел скользит по полу, усыпанному мелкой деревянной стружкой, к образам, что, по легенде, были написаны самим Андреем Рублевым. (Пускай недавние исследования это и опровергли.). Сейчас на месте изображений  голая стена. А Апостол Павел, Архангел Михаил и Спас Вседержитель теперь обитают в Третьяковской галерее.

Хорошо, что колонные фрески сохранились. В них явно читаются черты московской живописи, которые откликаются в сердце хранителя, помнящего, как их выписывали искусные мастера. Узкие фигуры столь изящны, тонкие «струящиеся» линии завораживают. Драпировки кажутся воздушными, будто и впрямь едва накинутая ткань так и хочет упасть с плеч.

Серафим достал из маленькой сумки светло-желтую, словно согнувшуюся в тихом поклоне, свечку и коробок спичек. Обстоятельно выправив свечу (благо свечной воск достаточно мягкий для этого), подошел к канделу, которому повезло сохраниться внутри церкви, и установил там уже зажженную свечу.

Молитва, как песнь, полилась сама собой. «Царю Небесный» забыть невозможно, коль чувствуешь сердцем. В груди разливается тепло, помогающее согреться холодным осенним днем. Песнь заканчивается, а тепло остается. Потрескивающий огонь свечи мягко освещает помещение, когда хранитель уходит, погруженный в свои мысли.

Он бредёт куда глаза глядят, куда сердце велит. А оно ведет на улицу Лермонтова, к невзрачному домику, кажущемуся заурядным и давно заброшенным. Однако внимательному человеку сразу становится понятно, что мраморная табличка на фасаде не просто так висит. В этом домишке чуть больше века назад бывал Антоша Чехонте, который волей случая оказался в «Русской Швейцарии» — так издавна называли живописные окрестности Звенигорода.

Серафим помнит лето 1883 года, когда Антон Павлович впервые посетил город. В компании брата Михаила и практиковавших в Чикинской больнице врачей Чехов побывал в Саввино-Сторожевском монастыре. А через год  Антон Павлович 2 недели работал «в граде Звенигороде, где волею судеб исполнял  должность земского врача», подменяя на время отпуска доктора С.П.Успенского. Кроме лечения больных, коих было по 30-40 человек в день, Чехов был вынужден выезжать с судебным следователем и исполнять поручения местных властей. «Звенигородские впечатления» навсегда остались в ранних рассказах писателя, которые Серафим знает чуть ли не наизусть. Особенно полюбился ему рассказ «Мертвое тело», который, несмотря на кажущуюся причудливость, каждый раз пробирает до костей.

Чуть поодаль от ветхого строения виднеется табличка, относящаяся к старому липовому пню, который когда-то был «чеховской липой». Под ней часто сидел Антон Павлович, записывая свои бессмертные рассказы. Туда и направился ангел уверенным шагом. Сел рядом с пнем, обхватил его длинными тонкими руками, будто старого друга.

Серафим долго молчит, но фразы рвутся наружу: «Только ты меня поймешь, мой старый деревянный друг. Ты тоже, как и я,  многое повидал, многое пережил.  Я помню, как строился Саввино-Сторожевский монастырь, помню тех, кто клал эти камни, кто выписывал узоры этих палат.  Я видел, как рождалось, процветало, временами угасало, но каждый раз воскресало это удивительное место…»

Этот немой диалог продолжается долго. Серафим плачет, хватаясь за пень, как за последний оплот жизни, рассказывает много и подробно,  иногда откидывается назад в приступе смеха, когда вдруг вспоминается что-то веселое.

— А знаешь, милый друг, все, что ни делается, — к лучшему. Каждый миг мы проживаем не зря . Каждое событие – это посыл в будущее. Ты был нужен, чтобы на свет появилось несколько произведений русской классики. Я – чтобы запоминать, что происходит в этом городе. Все, что случается , не напрасно…

Ангел вздыхает, ведь эти слова опять слышит только он. Кто бы записал…

Яшина Александра Алексеевна
Возраст: 16 лет
Дата рождения: 28.06.2006
Место учебы: ГБОУ МО «Одинцовский «Десятый лицей»
Страна: Россия
Регион: Москва и Московская обл.
Город: Одинцово